Когда я зашла в столовую, то увидела папу и князя Адиль-Герея Наурузова. Он подозвал меня и спросил, как я провела у бабушки время и как ее здоровье; я сказала, что хорошо. И спросила, почему на улицах висят красные флаги и все носят красные ленты. Он погладил меня и сказал, что это революция, что у нас нет теперь царя. Я смотрела на него с удивлением и наконец спросила: «Как же мы будем жить без царя?» Он посмотрел на меня грустно и сказал, что это воля всевышнего Аллаха! Мне стало грустно и чего-то жаль. Я обратилась к папе и спросила, где мама? Папа сказал, что она у тети и что скоро придет; если я устала, то пошла бы спать. Он позвонил, пришла наша любимая горничная, которая жила у нас с детских лет. Я попрощалась с папой и со стариком князем и пошла спать. Она меня уложила спать и ушла; мне было жутко спать дома одной в комнате, я в первый раз в жизни начала бояться чего-то невидимого. Ночью спали неспокойно.
Я утром встала и пошла к маме. Обняла ее, спросила, где Женя и Куку. Мама сказала, что они у тети. Я спросила маму, отчего она такая грустная. Мама мне ничего не ответила. Я спросила, нет ли писем из Эривани, она сказала, что есть и что сестра приедет в будущее лето. На другой день я пошла в гимназию, и все пошло по-старому.
Меня поразило, что солдаты снимали с себя медали и вешали их собакам.
У нас в гимназии был большой портрет императора Николая, сняли этот портрет. Гимназистки почти все носили красные банты.
Скоро наступил 1918 год. И весной приехала сестра с мужем. Бедный Керим жил с нами недолго, уехал на Царицынский фронт, он был командиром 2-го Конно-Кабардино-Горского полка. Его скоро убили на фронте и привезли домой и похоронили. Скоро мы уехали в аул к тете; взяли с собой то, что могли, а дом оставили.
В скором времени в Нальчик пришли большевики, а оттуда и в аул. К тете; перед ихним приходом мы все вещи и ковры зарыли в землю, но видал сын одного из наших «аталиков». Все наши драгоценности и ковры забрал, и мы остались ни с чем.
Большевики всячески притесняли нас, в особенности нам доставалось от большевичек, которые смеялись над нами и говорили, что теперь мы будем жить так, как они жили при царе, а они будут жить, как мы. Моя мама всегда так хорошо обращалась с прислугой, никогда я не помню, чтобы она приказала что-нибудь, всегда просила. Вдруг одна противная большевичка говорит ей: «Довольно вы пожили барами, теперь наша очередь, а ну-ка поработайте нам, как мы вам!» Бедная мама ничего ей не ответила. Она никогда в жизни не работала и вдруг должна работать этой старой ведьме. Я подбежала к этой большевичке и ударила ее сзади, да так сильно, что она упала и закричала. Мама испугалась за меня, а старуха встала и накинулась на меня, но я убежала домой и закрыла дверь на ключ и начала смотреть из окна; я боялась, что она что-нибудь сделает мамочке, но она грозила мне кулаками и обещала мне, что у нее сын большевик, что она скажет ему, а он расстреляет меня. Я показала ей язык, она еще больше озлилась и ушла; мы скоро уехали оттуда домой, приехали в город, остановились на квартире, на другой день пошли осматривать наш дом. Боже, что это из себя представляло: стекла разбиты, двери выломаны, мебель сожжена, зеркала разбиты, в саду деревья срублены, дорожки истоптаны. Я даже не верила, что это наш дом.
Потом в скором времени приехали белые из Кубанской области, с ними и папа, пожили полтора месяца, а потом была эвакуация по Военно-Грузинской дороге. Нас обстреливали ингуши, были и убитые. Приехали в Грузию, нас там встретил дядя, князь Мушни Дадиани; жили мы у дяди хорошо до тех пор, пока большевики не пришли в Грузию. Дядя уехал в Сванетию, а мы приехали в Константинополь.
Наконец я поступила в Британскую школу, где живу спокойно и учусь.
В 1917 году я жила в г. Екатеринодаре. Мне было 9 лет. Когда произошла революция, я хорошо не помню; помню только, что я услыхала, что царя уже нет, что произошел переворот, но что именно это значит и что может потом быть, я не понимала. Мне нравилось, что по улицам ходят толпы с красными флагами и плакатами и почти у всех в петлицах красные банты. Нравились мне также революционные песни, напечатанные на маленьких листках, которые раздавали всем на улицах, в особенности похоронный марш. Кроме этого и того еще, что на улицах уже не было городовых, я ничего нового не замечала.
