Летом мы поехали в Кисловодск. Мы ехали на три месяца, но так как вернуться домой мы не могли, потому что дороги были заняты большевиками, пробыли там два года. Из Екатеринодара нам писали, что там большевики, что они разграбили наш дом, чуть не расстреляли дядю и убили многих знакомых. Однажды утром мы узнали, что Кисловодск занят большевиками; все удивлялись, что они пришли так тихо, думали, что они сейчас же начнут всех арестовывать и убивать. Но они ограничились только тем, что произвели обыски, и то очень вежливо. Но так было только вначале; через несколько месяцев действительно начались аресты; большевики являлись по ночам и забирали в чрезвычайку тех, кого подозревали в контрреволюции. В гостинице, где мы жили, жил один бывший офицер, который стал комиссаром поневоле, и он защищал нас перед большевиками, и благодаря ему из нашей гостиницы никого не арестовали. Самый свирепый был один матрос, он всегда ходил в кожаной куртке, в которой, как потом узнали, были зашиты награбленные им драгоценности. Его больше всех боялись, он арестовал многих офицеров, их провели в парк и расстреляли, и на том месте осталось большое кровавое пятно.
К нам приехал один родственник офицер, он переоделся солдатом и так пробрался в Кисловодск. Чтобы большевики при обыске не нашли его шпор и офицерских пуговиц, он их занес в парк и бросил в траву. Говорили, что наступает отряд генерала Шкуро и что он скоро, наверное, займет Кисловодск, но мы этому не верили, думали, что это только слухи.
Как-то утром мы услыхали выстрелы; нам сказали, что это пришел генерал Шкуро. Его отряд занял Крестовую гору, как раз позади нашей гостиницы, и стреляли в большевиков, а большевики отвечали им из Нарзанной галереи, которая была напротив, и пули перелетали через нашу гостиницу, и некоторые застревали в дверях. Мы спустились в нижний этаж и собрались все в одной комнате. Несколько часов продолжалась перестрелка, а потом все утихло. Шкуринцы заняли город; они были в шапках, на которых были белые перевязки, но им сначала не верили, что они добровольцы, а думали, что это большевики нарочно переоделись, чтобы узнать, кто обрадуется их приходу. Когда удостоверились, что они действительно добровольцы, все очень обрадовались. Они арестовывали всех большевиков на улицах и арестовали также того комиссара, бывшего офицера.
Шкуринцы пробыли в Кисловодске всего лишь несколько дней. Большевики вернулись с новыми силами, и шкуринцам пришлось отступать. Многие жители уходили с ними, и мы также. Все торопились, бежали, захватив с собой самое необходимое, а некоторые совсем без вещей. Офицеры и казаки ехали на телегах, но генерал Шкуро приказал им слезть и посадить детей и женщин. Когда мы отъехали от Кисловодска, большевики начали нас обстреливать, но ни в кого не попали, потому что снаряды были плохие и не разрывались.
С обозом мы доехали до ст<аницы> Баталпашинской, а из Батал<пашинской> по железной дороге в Екатеринодар. В Екатеринодаре в то время не было большевиков, а была Добровольческая армия. Из Екатеринодара мы бежали в Грузию, из Грузии в Турцию, в Трапезунд, а оттуда в Константинополь, где я поступила на Проти в B
В 1917 году я жила в городе Бердянске. Когда с вечерней газетой пришло известие о свержении царя. Мне тогда исполнилось 7 лет. Я смутно понимала, что значит революция, мне было странно, что мама работает, что папа на фронте. Я тогда училась в старшем приготовительном классе. Затем в Бердянск приехала женская Замосская гимназия. Я поступила в 1 класс. Брат мой тогда учился в казенной городской гимназии. Тогда уже не было помещений, и он ходил учиться после обеда. Однажды я сидела в комнате и учила уроки. Вдруг на дворе раздался гром. Я удивилась, так как погода была ясная. Другой, третий удар, и все слилось в протяжный гул. Я очень испугалась, да к тому же мамы не было дома. Я встала перед иконой и стала молиться Богу. Наконец пришла мама. Меня поразило спокойное выражение, царившее на ее лице. Так как я очень боялась, то мама меня отвела в погреб, где сидели уже многие. Это большевики бомбардировали город. Нашим пришлось отступить. Много домов разрушили бомбы, много ям вырыли они, много людей убили.
До большевиков приходили немцы, и потому везде распространился немецкий язык. Большевики пробыли недолго. Добровольцы, собрав новые силы, двинулись снова на город и завоевали его.
Учиться было трудно, потому что при красноармейцах писали без Ь и Ъ, а при добровольцах с Ь и Ъ. Затем пришли махновцы. Наши долго защищались, но пришлось отступить.
Два парохода отъехали, но уехали не все. Остался только маленький катер, и на этот катер погрузилось 200 человек. Катер отошел и не успел повернуть, как перевернулся; не спасся никто. Многие, которые не успели сесть на пароход, застрелились, становясь так, чтобы упасть в море. Впоследствии эти трупы выбрасывались на берег – синие, вздутые, опухшие. Я их не видела, но мама видала. Это было ужасное зрелище. От одних рассказов становилось жутко.
