Мы все этой ужасной новостью были так поражены и взволнованы, что не знали, на что решиться; остаться у большевиков или бросить все и бежать от них. Но чтобы бежать, нужны были большие средства, а у нас их не было, все, что мы имели ценного, мы уже давно продали, а часть при обысках у нас отобрали. Наконец, после долгих разговоров, было решено, что нельзя оставаться у большевиков, но так как нас было довольно много: мама, брат и еще три сестры и я, – то мы решили разбиться на 3 группы; две старших сестры, мама с сестрой и, наконец, я с братом, и все мы должны были направить свой путь в Ростов, к папе.
Помню, как долго я плакала, когда прощалась с мамой. Мне так не хотелось разделяться с ней, я как будто чувствовала, что больше не увижу ее. Ехать с братом мне пришлось в самых тяжелых условиях, теснота была ужасная, а иногда несколько верст приходилось проходить пешком и по целым дням ничего не есть. В таких ужасных условиях нам пришлось быть больше месяца. В один из таких печальных дней мы слышим, что Ростов тоже уже взят большевиками. Брат не знал, куда же мы должны теперь направиться. Вдобавок ко всем нашим несчастьям я заболела тифом. Дальше я ничего не помню, что было со мной; тиф был у меня в сильной форме, и я была без сознания. Я пришла в сознание, когда я уже лежала в больнице, я долго не могла понять, как я попала в нее, потом я узнала, что эта больница находится недалеко от Симферополя и что брат мой тоже болен тифом и лежит в лазарете. Мне пришлось пролежать в госпитале тогда целый год, а брат мой выздоровел скоро и поехал в свой полк, а меня оставил на попечение доктора, который знал нас еще в России. Я получила от брата несколько писем, из которых узнала, что он опять хочет служить России и мне предлагает ехать туда, к нему, на фронт и быть в обозе. Когда я показала письмо доктору, он ни за что не захотел меня отпустить в обоз, говоря, что я еще совсем не оправилась после болезни, а мне так хотелось к брату, я боялась оставаться без родных в чужом, не знакомом мне городе. Но пришлось послушаться доктора, он говорил так убедительно.
Я вышла из госпиталя и жила в общежитии. Брат прислал мне денег, на которые я должна была купить себе учебники и заниматься. Я купила и понемногу занималась сама. Так прошло несколько месяцев; я начала уже привыкать к своей одинокой жизни, как вдруг я слышу от окружающих, что Симферополь сдают большевикам. Пришел ко мне доктор и сказал, что он не может оставаться у большевиков, должен обязательно уезжать за границу и меня определяет в приют в Симферополе, из которого через несколько дней меня перевели в британский приют, в котором я теперь и живу.
С этим уже приютом я попала сюда, за границу, и живу в нем уже год; здесь я отдохнула от всего того, что мне пришлось пережить за эти три года, и в прошлом году стала получать письма из России, что все они остались в России и живут в Киеве, кроме брата, о котором никто ничего не знает. А об этом приюте у меня всегда останутся самые лучшие светлые воспоминания.
В 1917 году я жила в Петрограде с мамой и сестрой и училась в институте. Тихо и мирно жилось мне, ни горя, ни беды не знала я тогда. Часто вспоминается мне это последнее светлое время в России. Но вскоре все переменилось. Я смутно помню ход политических событий, тогда я еще плохо разбиралась во всем. Помню только то, что меня взяли из института домой, и к лету мама, слабая здоровьем, решила переехать со мной в Орел, к дяде. Куда еще не докатилась волна террора. Но постепенно жизнь становилась все тяжелее и тяжелее, трудно было доставать продукты, иногда приходилось очень трудно. Лето прошло жаркое, знойное… Осенью меня перевели в Полтавский институт, и мы переехали в Полтаву. Сестра жила с мужем в Петрограде. Маме было очень плохо, здоровье все ухудшалось. А работать приходилось усиленно. Средств никаких не было. Помню, как старалась мамочка хоть изредка побаловать меня.
В следующем году, когда пришли немцы, приехала сестра с мужем и с маленькой дочкой. Стало немного легче, потому что муж сестры служил. Но не долго пришлось радоваться. К зиме Полтава была занята опять большевиками. Мужу сестры пришлось уйти вместе с петлюровцами, и мы ничего не знали о нем. Сестра служила, но получала очень мало. Голодали мы ужасно. Это было тяжелое время. Даже жутко вспоминать.
Прошла весна, минуло лето. Осенью ранней пронесся слух: «Добровольцы побеждают, скоро придут, освободят, будет хлеб». И мы дождались, они пришли. Но хлеба не было долго. И даже тогда, когда мы с мужем сестры, вернувшимся с Добровольческой армией, уезжали в Симферополь, население Полтавы еще сильно голодало.
