Когда рассвело и сколько было времени, я не мог сказать, так как тоже дремал. Окончательно из полузабытья меня вывела струя воды, скатившаяся с козырька моей фуражки. Я встрепенулся и встал на ноги. Все зашикали. Среди наших юнкеров находился посторонний, казак из связи. Все лица были серьезны и озабоченны, говорили прерывистым шепотом, пулеметчики смазывали «льюис». Наш капитан, командир взвода, напряженно смотрел в щель плетня. Оказалось, обходная цепь противника двигалась флангом к нам. Если нас не заметят, то приблизительно через час их фланг будет в каких-нибудь 50 шагах от нас. Все понимали серьезность положения, не шутили, осматривали оружие. Главная цель – не выдать себя. Мучительно тянулось время. Для меня в этот период весь мир сконцентрировался в щели плетня. Я отлично помню прутья с каплями дождя, сломанный сучок, облепленный красными козявками, а там – поле и кусок свинцового неба… От неудобной позы и нервного состояния мне свело судорогой ногу, и я всячески старался отделаться от неприятного ощущения.
Время шло, никого не было видно. Вдруг сразу очень близко послышались голоса, команды и даже смех. Постепенно в видное мне пространство стали выныривать фигуры. Это был фланг цепи. Они шли поспешно, спотыкались, хлюпая по грязи. Крайние были так близко, что без труда можно было наблюдать за выражением лиц. Среди пеших находился верховой, на измученной лошади, в брезентовом плаще, набухшем от дождя и в синей «буденке» на голове. Он старался закурить и, защищаясь руками, крутил пальцем колесико зажигалки, но, как видно, это ему не удавалось; он приостановил лошадь и крикнул: «Эх, товарищ, дай припалить». Этот голос странно поразил меня. Вот они, «враги».
«Приготовьсь!» Я вздрогнул, это уже наша команда. Засуетились, захлюпали в грязи, защелкали затворами, снимая «с курка». Моя винтовка ремнем зацепилась на ногу приятеля, и мы никак не могли распутаться; когда нам это удалось, все уже стояли вдоль плетня с винтовками «на изготовь». «Взвод!» – прозвучало резко, уже полным голосом. «Вот сейчас», – подумал я и стал целиться в голову лошади, но потом перевел на всадника и медленно стал поднимать винтовку. «Пли!» – сухо хлестнуло в воздухе. Верховой встрепенулся и сполз со взвившейся на дыбы лошади. Затем еще четыре залпа. Красные окончательно растерялись и бежали вдоль своей цепи, оставляя убитых и раненых. Уже не было волнения; наши спокойно, четко давали залп за залпом, как на учении, выстроившись перед канавой. Через минут пять последовала команда: «Вынь патроны, можно курить!»
Вот жуткий ли, печальный ли, красивый эпизод, пережитый мною. Бог его ведает, но он почему-то вспоминается мне ярче всех.
Конечно, развернуть во что-то большое этот, казалось бы, короткий период в течение двухчасовой работы невозможно. Попытаюсь, если удастся, рассказать пережитое вкратце.
Задолго до 1917 года мне пришлось слышать о каких-то революциях. Пятилетним мальчуганом, живя в южном русском городке, видел я перья и пух еврейских перин, видел слезы и крики детворы и женщин, видел дикие лица толпы, потом видел толпу с портретами государя. Говорили мне, «революция»…
Пока я жил с семьей, она поддерживала во мне нелюбовь к революциям, правда к таким, какую я узнал в 1905 году. Но вот в 1911 году я попадаю в большой русский город в центре России, попадаю в семью студентов и курсисток. Эта новая семья незаметно, исподволь откалывала у меня старое русское, связанное с Верой, Царем, Родиной, почитанием старших, лампадками, нянями, Бовой-Королевичем… Узнал я, что старики всегда отстают от жизни, что они теряют правду, что правда в наших молодых головах; узнал я о капитале, гнетущем рабочих; о классах и классовой борьбе; мне поднесли пророков Маркса, Энгельса; научили революционным песням… И вот революция, но революция не 1905 года, а какая-то другая, красивая, далекая, оказалась нужной и России, и мне, глупышу. Не знаю, что было со мной, но война 1914 года многое вымела из головы молодежи; я сказал бы, даже оздоровила желторотых. В конце 1916 года я решил идти в армию; отец не удерживал от этого шага, но говорил, что я своими слишком молодыми силами едва ли принесу пользу.
Казарма не показалась страшной, к ее грубости я себя подготовил; солдаты оказались такими же милыми людьми, как и окружавшие меня раньше, разве только попроще. Отношение было ко мне хорошее, не подчеркивалось, что я барчук, вольноопределяющийся и так далее.
