Я учился в Петровской гимназии в г<ороде> Новочеркасске и в это время был во втором классе. Тогда я был очень молод, чтобы все то, что происходило в России, понять и рассудить. Однажды, идя из гимназии, я увидел публику в приподнятом настроении, и на другой день увидел то, что так давно ждали многие, увидел красные плакаты, ленточки, солдат, бесцеремонно разговаривавших, прикуривавших и смеявшихся с офицерами. Везде было слышно одно и то же: «Да здравствует свобода, равенство и братство». Потом, через некоторое время появились белые и красные. Солдаты стали убивать тех офицеров, с которыми несколько месяцев тому назад они шли вместе под громом пушек, вместе переживали все невзгоды, мучения, страдания и все те ужасы войны, которые трудно описать (тем более мне), не испытавши их сам. И вдруг с молниеносной быстротой разразились события, заставившие идти брат на брата. Мои двоюродные братья, Онисифор и Леонид, крестный отец и дядя в мгновение ока с оружием в руках очутились против тех, с кем несколько месяцев проливали кровь и были готовы умереть один за другого. В России началась революционная война. Я все это время находился в Новочеркасске и был личным свидетелем всех тех невзгод, мучений и страданий, которые он переживал вплоть до 1920 года. За этот период под знаменами старого, много страдавшего, измученного и истерзанного Дона у меня не стало двух братьев и крестного отца, которые красиво умерли и не посрамили ни Дона, ни его славы.
Когда произошел разгром Вооруженных сил Юга России и произошла эвакуация, я и моя родня, за исключением папы и военных, остались в России, сперва в Екатеринодаре, и оттуда, по занятии его красными, через 2 недели мы купили лошадь, подводу и потянулись на Дон. Много невзгод, мучений и притеснений пришлось нам перенести за время этого двухнедельного путешествия до Новочеркасска. Когда мы приехали, все, за исключением мебели, было кем-то взято. Сперва нас не притесняли, но потом (так, примерно, через месяц) началось то страдание и ужасы переживаний, которые заставили нас бежать в станицу Нижне-Кундрюческую, к дедушке. До этого я посещал гимназию, которая еле-еле функционировала. Для отвода глаз черни, которой масса там появилась, я записался в «Коммунистический союз молодежи» и через некоторое время был выбран в члены гимназической ком ячейки, а потом в ее председатели; однажды учитель Розов (который стал директором вместо Петровой, которую сместили) позвал меня в кабинет и начал двусмысленно исповедовать. Начал мне напоминать про отца (который был членом круга, потом управляющим отделом торговли и промышленности) и между прочим сказал, что все это может кончиться плохо, так как меня знают многие, и многие знают, какие мы коммунисты, и в первый раз я услышал, что я просто-напросто «красная редиска». И действительно, как-то, придя в Атаманский дворец (здесь помещался «Комсомол»), я встретил со стороны некоторых недоброжелательные взгляды и перед концом, во время перерыва заседания, я услышал шум в кучке и голоса, что «подрыв комсомола» и пр<очее>, я подобру-поздорову стушевался с него и целую неделю не ходил в гимназию, в которой происходили занятия нерегулярно, часто целые дни пропускались, преподавателей не только не слушали, но и даже запугивали, и после этого я сбавил свой коммунистический тон и стал держать себя с учителями как подобало, после этого меня исключили из коммунистов, и я стал простым учеником, и горе тому комсомолисту, который смел меня затронуть, у меня были хорошие друзья, которые молниеносно расправлялись по-свойски. В общем, кучка некоммунистов, благодаря притеснениям черни, крепко спаялась и поставила себя так, что хулиганы интерната (который был вместо прежнего Петровского пансиона) не допускали и не позволяли себе тех вещей, которые они часто проделывали с другими. В общем, вкратце скажу, что редко дни проходили без всяких потасовок. После уроков в Александровском саду враждебные действия начинались снежками и кончались кулаками.
<В> 1919 году лето я прожил с мамой и сестрой в станице Нижне-Кундрюческой у дедушки, в это время в нее пришел отряд полковника Назарова, в котором был и мой брат, этот отряд пробыл в станице 2 дня (или полтора), откуда отправились в станицу Константиновскую, где после жестокого боя с противником, в 8 раз сильнее его, был разбит наголову, в этом бою много их легло, остальных поналовили и порасстреляли (в том числе и моего брата).
Когда мы вернулись в Новочеркасск, у нас все было уже реквизировано (даже раньше, до отъезда в станицу) и кроме голых стен ничего не осталось.
В один из зимних вечеров к нам приехал из Константинополя от папы один армянин, который привез от него письмо. Это была для нас громадная радость. Когда же он приехал во второй раз, уже летом, я решил бежать с ним в Константинополь. После пятинедельных мытарств я очутился на берегу Босфора. В Константинополе я прожил с папой около двух месяцев и переехал сперва в Прагу, потом в Германию и оттуда опять в Чехию, в Moravská Třebová в гимназию.
