В Харькове мы прожили целое лето 1918 года. Жили в скверных условиях. Брату и сестрам приходилось очень много работать. Они служили простыми рабочими в 18 верстах от Харькова, на хуторе. Когда пришли белые, брат пошел добровольцем, а я, мама и сестры поехали в Феодосию к дяде.
Помню торжественные дни в гимназии. Ученики собирались, оживленно беседовали. Почти все лица были лихорадочно-радостные. Все собрания учеников были предводительствуемы другими учениками, из которых большею частью были ученики, ранее известные или плохим поведением, или плохо учились, или просто были ученики на плохом счету, как у персонала, так и своих соучеников. Большею частью, как я это замечал, ученики очень давали себя чувствовать на собраниях, это были евреи, которые вдруг стали всеми почитаемы, в то время как ранее их не признавали за людей.
Пошли митинги на улицах, площадях и т. д. Нам, ученикам, приказывают строиться по парам. Идем по улицам, под звуки Марсельезы. Настроение всеми овладело какое-то зловеще-радостное. Я тоже заразился этим настроением, хотя хорошо не знал или, вернее, не отдавал себе сознательно отчета в том, что совершается и как я себя веду. В общем, в то время как будто что-то было пролито невидимой рукой из гигантского сосуда в воздух. Всюду видишь веселые лица, все торжественно настроенные. Прихожу домой. Вижу, отец и мать весьма грустные, а отец-то и знай говорит: «Ах, это добром не кончится, разве мы, русские люди, созрели? Ничего у нас не выйдет! Лишь одни грабежи и сплошное убийство…» Я в большом недоумении. Что ни шаг, то все новые и новые впечатления, и впечатления самые противоположные.
Товарищи революцию углубляют. Уже появились за всем очереди. Я испытал удовольствие стоять с четырех часов утра в очереди за хлебом. Наслушался всяких суждений. Пошли бесконечные аресты, расстрелы и так доле. В общем, зловеще-веселые звуки Марсельезы докончили свою мелодию миллионами ужасов.
Не успели заглохнуть последние звуки Марсельезы, как с диким рокотом загремел Интернационал. При первом взрыве Интернационала ударил фонтан русской жертвенной крови и продолжается до последних часов.
В ужасном потоке русской крови 18-го года потекла кровь моего отца. Смерть моего отца пробудила меня от детской спячки, и я сознательно посмотрел на то, что творится. Тогда я присмотрелся к большевикам и к их действиям. И тогда в моей душе звуки Марсельезы закончились ужасающим аккордом. Наконец большевиков не стало в нашем районе. Пришла Добровольческая армия. Представилась возможность свободно вздохнуть. Но эта свобода продолжалась недолго. Поведение интеллигенции в тылу, плюс агитация большевиков, все это в общей сложности привело к разрушению фронта, который начал гигантскими шагами отодвигаться от Орла все дальше и дальше на юг. С отходящим фронтом мне пришлось познакомиться с гражданской войной в достаточной мере.
1919 года с 27-го на 28-е октября у города Бердянска наша часть была отрезана махновцами. Много ужасных было смертей. Мне пришлось пребывать в воде полтора часа. И все-таки, правда в нижнем белье, мне удалось спастись. Бросив фронт, поступил в корпус с целью продолжения образования, но учиться почти не пришлось. Корпус эвакуировался, но я заболел тифом, в числе нескольких кадет, и вместе со всеми не мог уехать. Лишь только в 1920 году в марте месяце я оставил Феодосийский порт и в апреле был на острове Кипр. На Кипре пришлось перенести массу болезней, но зато я видел все историческое древнее. И Кипр оставил у меня массу воспоминаний. В конце 20-го года я оставил Кипр и приехал в Египет, в гор<од> Измаилию, где находился наш корпус.
За время моего пребывания в Египте мне пришлось в Иерусалиме видеть все святые места, был в Каире на пирамидах и вообще пришлось основательно познакомиться с древностями Египта.
В 1922 году в мае я был в Болгарии в гор<оде> Варне. В октябре месяце поступил в Шуменскую русскую гимназию, а в 1923 году, июнь м<есяц>, последнюю оставил и приехал в Тржебовскую.
