В городе Новочеркасске в Донском императора Александра III кадетском корпусе, где я учился, занятия шли своим чередом. Ничто не нарушало тихой, спокойной жизни в корпусе. Иногда доходили до нас смутные известия с фронта.
Наступил 1917 год. Понять всего, что вокруг меня творилось, я не мог. Я радовался, когда другие радовались, я был грустен, когда вокруг меня не улыбались. Я был дитя. Я только чувствовал, что все происходившее было плохо, ибо оно нарушало спокойную жизнь. Но время шло своим чередом. Оно, не останавливаясь, уходило все дальше и дальше, а за временем изменялась жизнь и все ухудшалась и ухудшалась. Началась борьба, полилась кровь, и у каждого она оставила на сердце свои кровавые следы. Было больно (мне и всем), и тяжело было смотреть на эту картину. Что должен чувствовать и переживать ребенок, и не только ребенок, но и каждый взрослый, жизнь которого была нарушена? Всех выбило из колеи страшное слово – революция, с ее идеями: свобода, равенство и братство. Да, настала долгожданная свобода, все стали равны, и в немцах увидели братьев. Перестали воевать с внешним врагом, стали истреблять внутренних. И пошли разбои, грабежи, стали убивать друг друга. В каждом видели врага. Дошло до того, что сын пошел на отца, а отец на сына. Дальше, казалось, идти было некуда. Все истребляли годами накопленное. Жизнь человека ставилась ни во что. Люди озверели. Все лучшие чувства покрылись толстой корой.
Во всей России происходил такой кошмар. Одно только место было не заражено этой болезнью – Донская область. Но и туда стала проникать язва, все больше и больше заражая. Последние силы напрягал Дон, чтобы отстоять и не впустить к себе заразу. Но было тщетно. Пал Дон. Началось отступление. Наш корпус весь эвакуировался в город Новороссийск. И недолго пришлось пробыть в нем. Донской корпус уехал в Египет. В городе осталось много кадет, заболевших заразной болезнью. И немудрено было заболеть. Корпус (остался) остановился в бараках, которые имели бесчисленное множество паразитов. Заболел один, и быстро зараза стала переходить с одного на другого. Больных было свыше 130 человек. По выздоровлении несколько кадетов, которых собрал <Аладин?>, сели на пароход и отплыли в неведомые страны. Жутко было смотреть на каждого уезжающего, который мысленно прощался с родным берегом милой России, с тем, что было ему родное и что еще осталось у него в его молодом сердце. Невольно слезы капали из глаз.
Я хоть и не поэт, но все же это трогает до глубины души, когда сам или кто-нибудь другой, посторонний, вздумает залезть в душу, расковырять старые раны о том, что уже прошло и что не воротишь… Ну что ж, если так уж интересно, если, может быть, нашлась душа, которая хочет снять половину того, что так гнетет человека, мешает ему свободно и деятельно работать (конечно, все это зависит от самого индивидуума)…
Это было давно, шесть лет тому назад, жил я на Кавказе в городе Тифлисе, когда я, мальчишка тринадцати лет, не зная ничего, кроме своей «мамы» и своего «папы», усердно учился в кадетском корпусе, в четвертом классе. Жизнь текла спокойно, ничем не нарушаемая, был как у Христа за пазухой; поистине «обломовка» своего рода, жизнь не трогала. Но вот «судьба-злодейка» изволила взять да посмеяться. Зло смеялась, смеялась так, что раскаты смеха заставляли судорожно вздрагивать Россию, всех обитателей ее и, конечно, в том числе и меня… Долго я слышал этот «смех», долго еще будут звучать в ушах истерические всхлипывания пулеметов, идиотский смех пушек.
