Казаки сохранили весь порядок и дисциплину. Атаманом был тогда Волошинов, а потом Каледин. Он при помощи юнкеров и казаков разоружил и разогнал эту банду. Потом началась борьба с большевиками. Начали собираться партизанские отряды. Сын нашего хозяина тоже ушел в партизаны. Жизнь с того момента стала хуже. Цена на хлеб стала подниматься. Появились карточки на хлеб. Приходилось стоять в очередях за разными продуктами. Дни стали приближаться к зиме. Прошло Рождество, но очень грустно, так как на позициях дела были плохи, и большевики – Красная армия и рабочие – грозили со дня на день своим приходом. Атаман Каледин, видя, что дела плохи и что он не может ничего сделать, застрелился. Были устроены торжественные похороны.
И вот настал день, когда отдан был приказ к отступлению. К четырем часам все части стали уходить из города. Последний партизанский отряд подвергся обстрелу. Когда стемнело, со стороны вокзала послышались громкие крики «Ура!». Это въезжал войсковой старшина Голубов со своими казаками-большевиками. В городе все было спокойно, потому что казаки не хотели разгромлять своего города. На 3-й день пришли красноармейцы, и тогда начался террор. Начались бесконечные обыски и расстрелы. По улицам начались перестрелки. Разыгрался бой между голубовцами и большевиками. Большевики выбили их. Месяца через два начали наступать, а потом и взяли Новочеркасск казаки с окрестных станиц. Но у них был недостаток в патронах и оружии, и им пришлось отступить через 3 дня. Террор начался с новой силой.
Наконец, как раз на Пасху, казаки вместе с кубанцами взяли Новочеркасск. Начались спокойные дни. Дела на фронте шли хорошо. На Дон приходили немцы, но скоро ушли. Потом приезжала французская и английская миссия. Настроение в городе было хорошее. Но вот войска начали отступать. Началась паника. Мы эвакуировались в Екатеринодар. Там мы побывали два месяца. Большевики уже взяли весь Дон и захватили часть Кубани. Мы уехали в Новороссийск. Там я поступил в Донской кадетский корпус и эвакуировался с ним на остров Лемнос, где нас содержали англичане. Жилось недурно. Там я пробыл 3 месяца. Узнав, что мои родные находятся в Константинополе, я отправился туда. Там я встретил своих родных и жил с ними на острове Принкипо. Тогда жилось еще ничего, потому что отец служил, а мать играла в кинематографе на пианино. Но вот отец лишился службы. Пришлось переехать в Стамбул, в русское общежитие. Ни отец, ни мать не имели службы. Нужно было на что-нибудь жить. Я начал заниматься комиссионерством, а сестра поступила в ресторан. Тогда приходилось туго. Но вот отец нашел службу, и мать тоже. В это время открылась гимназия В<сероссийского> с<оюза> г<ородов>, куда я и поступил в четвертый класс. Проучившись там год, я вместе с гимназией приехал в Чехо-Словакию, где и нахожусь по сие время.
Год революции я помню довольно смутно. В Киеве, где мы жили, первые события отразились как-то не сразу. Долгое время физиогномия города оставалась прежней, только исчезла полиция, и все чаще и чаще стали громыхать по улицам грузовики с вооруженными солдатами. В общем, в моем представлении жизнь этого периода текла по-прежнему до того времени, когда мы переехали на лето в деревню. Это было в конце мая. В деревне атмосфера была иная. Благодаря тому, что она лежала недалеко от Житомирского шоссе, массы дезертиров проходили через нее и окрестные деревни, и влияние их пропаганды заметно сказывалось. Правда, отношения наши с крестьянами не ухудшились, но было заметно какое-то влияние, тайно, незаметно распространявшееся повсюду. Оно не высказывалось открыто, держалось в подполье, но чувствовалось во всем и особенно во взглядах крестьян, приходивших по какому-либо делу. Происходили и отдельные инциденты, всегда вызванные какими-либо пришлыми молодыми людьми подозрительной наружности и совершенные хулиганами из деревенской молодежи. Неоднократно, например, такие ватаги являлись к нам, забирались в сад, и когда к ним подходили, то вместо прежнего «стрекача» нагло требовали себе «народных» яблок. Но всегда их наглость, не знающая границ вначале, испарялась мгновенно при достаточном хладнокровии. Таким образом, лето 1917 года мы провели достаточно спокойно. Только как слухи доходили до нас вести о сражении «богдановцев» с кирасирами на Посту-Волынском, о правлении и бесчинствах «полубатьковцев» в Киеве. В начале сентября мы вернулись домой.
Последующий период, до весны 1918 года, я помню очень смутно.
