Первые вести о перевороте застали меня в Одесском кадетском корпусе, эти вести всем нам казались невероятными. На первых порах все начали прислушиваться к быстро разворачиваемым событиям и жадно схватывали все, что доходило до нас. С первого же момента революционеры отнеслись к нам враждебно: «Вот гнездо контрреволюции, вот они, паразиты труда и т. д.», – кричали на митингах и сходках солдаты. В корпус начали приезжать главкомы и произносить зажигательные речи, к которым кадеты относились критически. Затем несколько выходок младших кадет натянули наши отношения с красным гарнизоном до крайности. Нап<ример>, кадеты сожгли красное знамя, которое было привезено для корпуса матросами, что вызвало невероятный взрыв возмущения. Кто-то на улице назвал собаку Керенским, его немедленно арестовали. Вот эти крупные выпады против существующего правительства (они при том настроении солдат были крупные) вынудили директора корпуса, во избежание крупной неприятности, могущей кончиться кровопролитием, постепенно и незаметно распустить корпус. Я отправился домой в гор<од> Е. Дорога была неприятная, я представлял в вагоне представителя старого порядка, и все обвинения и недочеты бывшего правительства предъявлялись мне, хотя моих убеждений никто не узнал. С этих пор мои занятия окончились, и я вступил на путь зрителя-обывателя, невольно созерцавшего все многочисленные смены властей в городе. Когда началось Белое движение, я в качестве добровольца поступил в армию, а когда открыт был корпус, я поступил туда, но занимался довольно слабо, уж слишком не до занятий было тогда. Особенно много переживаний и воспоминаний у меня было с момента падения города Одессы, когда дезорганизованная армия Деникина частью эмигрировала, а частью засела на Крымском полуострове. Я хорошо помню тревожные вести с фронта. Красная армия приближается к Одессе, мы, наверно, уедем или в Крым, или за границу, в городе тревожная тишина, как перед наступающим ливнем в лесу. Изредка по ночам в некоторых районах города слышна ружейная пальба, это пробуждается уголовный мир, он чувствует, что скоро и на их улице будет праздник. Несмотря на такое тревожное состояние, в корпусе жизнь текла равномерно, как будто это все нас не касалось, и уже в последние минуты, когда разъезды красной конницы находились уже не за горами, тогда наше начальство встрепенулось и решило приступить к эвакуации, но было уже поздно, все пароходы были заняты, а на пароходах, предназначенных для нас, не оказалось даже угля, так что мы вынуждены были идти походным порядком в Румынию, к Аккерману, 50 в<ерст> от Одессы. Невеселое было прощание с корпусом. Все роты выстроились на плацу, и труба жалобно проиграла «на молитву», все опустились на колени, и чей-то твердый голос прочел молитву Господню, у всех на лицах была грусть, некоторые плакали, затем, в сумерках, черная полоса строя, мерно шатаясь, шла по направлению к Люсдорфу, невеселая была дума у каждого, шли неизвестно куда и зачем, только каждый хотел идти куда-нибудь подальше от быстро надвигающейся лавины красных войск. Шли целые сутки и днем и ночью, делая маленькие привалы, ни у кого и в мыслях не было усталости. Наконец часов в 5 утра мы достигли Овидиополя (погран<ичный> город с Румынией), и немного позже на другом конце Днестровского лимана можно было увидеть очертания города Аккермана, и горячей мечтой каждого было поскорей попасть туда, каким-то спасительно-загадочным казался нам этот маленький город. Лиман в этом месте весь был покрыт льдом, и это 9-верстное пространство казалось исполинской скатертью. На льду посередине лимана стоял обоз с ранеными и ждал распоряжения румынского правительства, им не хотелось верить, что их младшие братья откажут им в приюте, издали казалось, что на этом обозе не живые люди, а трупы или ледяные изваяния, маленькие, тощие лошади понуренно стояли и не шевелились, люди молча и с надеждой посматривали на «ту» сторону, изредка тишину нарушал хриплый стон раненых, мы потом узнали, что румыны их не пустили к себе и что они ждали уже 3 суток на льду, да, печальная была картина. Когда, немного оправившись, мы вступили на лед, какое-то радостное настроение царило у каждого, каждый думал, наконец-то настал конец всем скитаниям и передрягам, и никто не знал, что это только начало страданий, что ягодки еще впереди. Нас румыны не пустили.
1917 год застал меня в Донской области, в станице Каменской. Отец занимал должность начальника завода. Мы жили тихой спокойной счастливой жизнью. Я учился в З-м классе Реального училища. Брат мой в конце 1916 г. вернулся с германской войны с очень тяжелой раной в ногу.
