В момент первых мартовских волнений я был еще очень большим мальчиком, учеником второго класса гимназии. Помню, что мы, еще дети, очень страстно и сильно воспринимали события, было неестественно страшно и напряженно. Затем помню улицы, знамена, толпы:
Какой сильный и грозный отпечаток оставила в нас, детях, выросших под напевами Марсельезы, под пулеметным огнем, в годины усобиц, революция.
В конце семнадцатого года вспыхнули первые бои. По городу метались всадники, где-то на вокзале тревожно гудел паровоз, и этот гудок, в тишине застывшего дня, вдруг заглушался стрельбой, криками… Да что говорить!! Мне больно, когда я вспоминаю! Там, в эти годы, погиб брат, отец… Там осталась родная семья…
Крымскую степь в белом пологе снегов, морозы…
Но прошла и эта пора, пришел незабываемый последний день… Эвакуация… Горит, пылает склад, зарево играет на воде залива; Севастополь застыл, глухо молчит… Простояли на рейде ночь, день…
И действительно, был дан сигнал, и видно было, как
Черное море с гулом несло свои свинцовые волны, билось о борт корабля… Вдалеке вырисовывались сквозь дымку тумана берега Турции… Лентой извивался Босфор, где-то впереди, на мысе, казалось, раскинулся Стамбул:
И сразу, как только соприкоснулся близко с жизнью этого шумного международного города, с этим колоритом сказок Шехерезады и с этим холодным блеском мундиров детей Альбиона, сразу стало как-то грустно и печально, особенно резко выступило чувство одиночества.
А жизнь брела своей дорогой, по улицам шумели продавцы-разносчики, гудели автомобили, сверкали витринами магазины, полные товаров и роскоши. Приходилось искать себе заработка, заботиться о хлебе насущном…
Большой крытый базар в Стамбуле, крик, гам – служили мне квартирой, обществом, жизнью…
Летом я уже был в гимназии. После сутолоки жизни, после стольких лет, проведенных на войне, после скитаний – мы, кажется, нашли тот дом, который можно было назвать родным.
И было странно, что, проведя почти три года жизни самостоятельно, увидев действительность, вдруг опять сделался мальчиком, ребенком… Вот здесь не могла сразу смириться душа: было больно, не могли совместиться многие понятия. Гимназия находилась на берегу Золотого Рога, на шумной улице Бешикташе. Но гимназия – сердце ее детей, была далека от жизни города, от Константинополя. Мы как бы жили другой жизнью, как живут, например, в одной сфере два совершенно различных существа, город и дети… В июле были на даче в Эренкее; в августе начали говорить о переезде гимназии, в октябре уже знали, когда и куда едем.
Пять декабрьских дней нас трясли железнодорожные вагоны, мелькали станции, полустанки. Мчались, бежали мимо пейзажей хмурой и равнинистой Греции, грязной и полной садами Болгарии; Балканы, Сербия, Венгрия… Застучали колеса через мост, в окна было видно, как часовые отдали честь… Слава Богу, Чехия!..
