— Потому что так надо. — лаконично отрезал я. — Никого из Третьей экспедиции оповещать не надо, я хочу причалить к ним потихонечку, без фанфар. Хорошо меня понял?
— Да, всё понятно!
— Я сам выйду на связь на обратном пути.
— Понятно. Счастливого пути! — пожелал мне Королёв и, надеюсь, сделал он это от чистого сердца.
Оставалась последняя мелочь. Последняя в хронологической последовательности, но не по важности. Мне надлежало оповестить руководство на Земле о принятых решениях и намеченных планах. Я был уверен, что мне удастся упредить Баштина и устранить возможное вмешательство Королёва, но самую большую неприятность мог доставить запрет генерала Панчишина предпринимать какие-либо активные действия в отношении Первой экспедиции. Я не знал, чем мог руководствоваться начальник, но не исключал самого нелогичного поворота событий. В нашей работе так иногда бывает — то, что изначально не вызывает сомнений в конечном итоге окажется слабым звеном. Было бы неприятно проснуться после перелёта и получить ответное сообщение с Земли с требованием не проводить арест Баштина!
Я понял, что последние часы интуитивно откладывал подготовку своего сообщения, тянул всячески время. Но теперь наступил тот момент, когда тянуть далее стало уже невозможно.
В принципе, я хорошо понимал, что и как скажу. И чего говорить не стану, понимал тоже. Про маленький фокус с усыплением командира следовало промолчать, поскольку такие проделки генералу не понравились бы точно. Послание должно было быть предельно лаконичным, фактически точным и максимально позитивным. Генерал такие любит!
Мне удалось уложиться в двенадцать фраз. Я даже сам удивился тому, как мне удалось весьма эмоциональные события последних часов вместить в дюжину равнодушных предложений. Воистину, великий и могучий русский язык велик и могуч!
Покончив с записью и передачей сообщения на Землю, я дал команду бортовому компьютеру начать движение. Несколько минут я подождал, контролируя медленное отдаление корабля от операционной базы и последующие манёвры в непосредственной близости от неё. После того, как «Скороход-десять» закончил свои эволюции и лёг на курс, я отстегнулся от адаптивного кресла и направился на нижнюю палубу, где находились индивидуальные капсулы глубокого сна. В одной из них мне и предстояло проспать ближайшие девятнадцать часов.
Пришёл я в себя словно от толчка, словно кто-то потряс меня за плечо, хотя, разумеется, никто меня трясти не мог, ибо лежал я в задраенной наглухо индивидуальной капсуле. А она попрочнее иного сейфа будет. Бортовой компьютер моментально уловил изменение активности мозга и нежным, но энергичным женским голосом поприветствовал меня: «Вы находитесь на борту „Скорохода-десять“, корабль успешно прибыл в расчётную точку траектории. Ваши медицинские показатели в норме, стабильны и в течение ближайших пятнадцати минут будут приближаться к среднесуточным. Возможны кратковременные побочные физиологические отклонения — головокружение, тошнота, фантомные запахи — при их появлении сохраняйте спокойствие. Они исчезнут сами собой в процессе восстановления активности всех отделов мозга.»
Я включил раздражающе горячий душ, чтобы удалить с кожи остатки биогеля, которым омывалось тело во время сна, и только после окончания водных процедур приказал открыть запотевшую изнутри капсулу. Три минуты заняли облачение в рабочую одежду и переход в пост управления. Ещё тридцать секунд я потратил на оценку навигационной обстановки.
Скорость моего «Скорохода» составляла чуть более тысячи семисот метров в секунду и снижалась с ускорением, равным земному. Поэтому я чувствовал себя достаточно комфортно, не побоюсь сказать, хорошо отдохнувшим. Прямо по курсу на удалении восьмидесяти километров находился тот самый ретроградный спутник с невыговариваемым названием, на котором Первая экспедиция вела работы последние полгода. Это была неправильной формы каменюка, похожая на орех арахиса с наибольшей длиной тысяча шестьсот метров. С расстояния, на котором находился «Скороход-десять», угловой размер этого небесного тела составлял примерно полторы угловых минуты. Никаких деталей на его поверхности, разумеется, рассмотреть не представлялось возможным, однако, в оптическом диапазоне спутник был уже хорошо виден. Сатурн находился далеко внизу, фактически под моими ногами, между нами было более двадцати миллионов километров, он казался телом, никак не связанным со спутником, к которому я направлялся. Хорошо определялся «челнок» Баштина — расстояние до него составляло около ста пятнадцати тысяч километров и он тормозил на грани допустимого, с усредненным ускорением в четыре земных.
