— Там было классно. Особенно заброшенные поля, которые летом цвели красным клевером. Очень красивые поля. Ещё там была речка. Маленькая, быстрая и очень холодная. И я на полном серьёзе думал, что это тот самый источник, в котором течет живая и мертвая вода. Даже несколько раз пытался оживить дохлую мышь. Потому что из-за бабушки у меня в голове всё смешалось. Она хоть и была образованной женщиной, воспитанной в советское время, но вся её родня родом из деревни, так что она считала совершенно нормальным оставлять блюдечко с крошками для домового. А ещё она всегда готовила ужин, даже когда после работы приходила. Что-то очень вкусное: жареную картошку или макароны по-флотски. А на обед всегда оставляла нам суп. Дед больше всего любил грибной, и у нас повсюду сушились грибы. Если бы ты знала, как они обалденно пахнут. Наверное, это было счастье, жаль, что я об этом тогда не знал.
— Почему же ты от них уехал, если тебе нравилось?
— Потому что они умерли. Просто взяли и умерли в один день. Так бывает, только не спрашивай, пожалуйста, как «так», — на выдохе прохрипел он и в ту же секунду закашлялся до слез.
— Ты таблетки пил? — попыталась я перевести тему.
Он помолчал немного, возможно всё ещё вспоминая своё, а затем поднял глаза и хитро сказал:
— Главное моё лекарство — это ты.
Ему определенно нравилось ставить меня в неловкое положение.
— Будешь продолжать в том же духе, и я прекращу с тобой общаться. Вроде всё хорошо, а потом бац, и начинается какая-то пурга.
— Расскажешь, чего тебе там привиделось?
— Я точно знаю, что это было на самом деле. Не хотите, можете не верить.
— Они не верят? Даже твой Якушин?
— Почему это мой?
— Что я не вижу, как ты на него смотришь?
— Кончай выдумывать. Никак я не смотрю. Он просто старше, и я к нему прислушиваюсь.
— Особенно внимательно ты прислушивалась к нему у фонтана. Это было очень трогательно.
— Иди нафиг.
— Так, что? Расскажешь, чего боишься? Я же тебе рассказывал про зарезанного мальчика.
— Ага, и про девушку в белом платье на красной машине.
— Думаешь, что тут водится привидение?
Я ответила не сразу, потому что такое было очень сложно объяснить.
— Обычно они приходят ко мне по ночам из темноты и кажутся лишь призрачными образами чего-то жуткого и необъяснимого, теперь же, это случилось средь бела дня и было до ужаса правдоподобно.
Амелин понимающе кивнул.
— Раньше я тоже боялся темноты. Нам соседи снизу регулярно перерезали провода из-за того, что Мила после клуба приводила гостей, и они шумели по ночам. Мы иногда по два месяца без света жили. И поначалу я тоже паниковал, потому что приходилось всю ночь сидеть в темноте одному, но потом привык и научился с ней дружить.
— Почему это ты сидел ночами один? — живо заинтересовалась я.
— Потому что я живу с сестрой. У неё работа такая. Она танцовщица, — новый приступ кашля свалил его на подушку, несколько книг слетели с кровати и рассыпались, а когда я их подняла, он уже снова сидел, как ни в чем не бывало.
— Это ужасно оставаться ночами одному, — понимающе сказала я. — У меня тоже один раз такое было.
— И что?
— Ничего. Просто, — про это говорить не хотелось.
— Понимаешь, темнота — как боль, её просто нужно принять. И потом она станет частью тебя самой, — произнес он многозначительно.
— Глупость какая-то. Зачем мне это принимать, если это ненормально? Если я от этого физически болею?
— А ты просто расслабься и не думай о плохом. Темнота обостряет чувства, обоняние и слух. И ты становишься сильной, только по-другому.
— Ерунда. У меня сердце в эти моменты останавливается, и я задыхаюсь.
— Это как будто так глубоко ныряешь внутрь себя, что мысли отходят на второй план, и остаются только ощущения. Даже приятно. Мы все приходим из темноты и уходим в неё. Темнота, одиночество и боль — это суть нашего пребывания в этом мире.
— Опять твои заупокойные разговоры? Меня от них тошнит.
— От себя не спрячешься, Тоня, — заявил он поучительно, как тогда у него дома, когда мы приходили с Герасимовым. — Или терпи и пересиль себя, или живи всё время в страхе и бегай от призраков.
— Слушай, не нужно мне тут ля-ля про терпение. Я видела твои руки. Ты сам замороченный и слабый. И вообще, суицидники не имеют права поучать кого-либо.
На мгновение помрачнев, Амелин снова натянул сияющую улыбку.
— Я просто хочу сказать, что сильнее смерти ничего нет, а темнота не убивает.
Я пришла обсудить случившееся, а он постоянно уводил в сторону и затевал разговор не о том.
— Мне надоело с тобой разговаривать, — я встала.
— Так, что там за той дверью?
— Тёмный и страшный подвал. Ничего интересного. Если хочешь, могу даже отдать тебе этот ключ.
— О! — вдруг обрадовался он. — Клин клином, Тоня. Давай сходим ночью туда?
— Ещё чего.
— Значит, всё-таки ты слабачка. Что и требовалось доказать, — по лукавому выражению лица я видела, что Амелин пытается взять меня «на слабо», и он не ошибся, со мной это всегда работало.
В конце концов, мне же не одной туда идти. А если ещё и свет включить, то будет совсем нормально.
