Начав двигаться, я прошёл мимо города и, наклоняя парус к корме, развернулся чуть навстречу ветру. Всё шло хорошо, пока меня не развернуло слишком круто на ветер. Конечно же, я упал. Встал, замазал ссадины смолкой, просто руками развернул доску в другую сторону носом, поехал дальше. Когда впереди снова показался город, я решил, что не буду больше рисковать шкурой, а отпущу парус по ветру, в нерабочее положение, остановлюсь и снова разверну доску руками. Проехавшись туда-сюда и грохнувшись ещё пару раз, я даже научился замечать тот момент, после которого парус начинает опасно трепетать возле мачты, и стал тормозить, не доводя до падения, но в результате меня сносило ветром назад, и я снова не продвигался в нужном направлении, а даже наоборот, чуть приблизился к городу. Тогда я решил пойти другим путём: разогнаться посильнее и постараться развернуться, проскочив зону, где парус теряет ветер, без остановки. Получалось, что для этого надо просто не висеть сзади до последнего, а успеть перейти перед мачтой на другую сторону прежде, чем парус, вывернувшись наизнанку, сбросит меня с доски. Проще, конечно, придумать, чем сделать. К моменту, когда у меня стало получаться то, что надо, я уже был весь чёрный от смолки и тихо ненавидел мачты, доски, ветер, паруса и всё, что с ними связано. Зато город наконец-то исчез за виднокраем. Так я потерял из вида единственный ориентир на местности, и вскоре совершенно перестал понимать, куда двигаюсь, и двигаюсь ли вообще.
Сперва я опасался, что ветер незаметно переменится, и меня унесёт обратно к Ровеньону или куда-нибудь ещё дальше, вглубь пустоши, но потом заметил, что направление ветра в этих местах на удивление точно совпадает с потоками силы, а они все ведут от Торма в пустошь. Это поддерживало во мне надежду рано или поздно увидеть Торм и не давало свихнуться в пыльной пустоте. Так я ехал три дня. Чтобы хоть как-то отвлечься от дурных мыслей, пел песни, все подряд, какие только знал; гадал, как буду объясняться с ротным, и сильно ли мне влетит за самоволку; думал над тем, как-то поживает без меня мой конь, кормят ли его как следует, чистят ли хорошенько или забросили, как только хозяин перестал допекать конюхов, и догадался ли кто-нибудь хоть раз за это время вывести его из стойла... Когда делалось слишком жарко, я останавливался и лез под парус спать. Проснувшись, хлебал смолку из фляги Джу и отправлялся дальше. А вокруг совсем ничего не менялось. В какой-то миг мне даже стало казаться, что я заблудился, езжу по кругу, и уже никогда не увижу ничего, кроме этой серой пыли, песка и мёртвой, иссохшейся земли, но на закате третьего дня впереди показалась тёмная полоска деревьев.
Лес оказался гораздо дальше, чем мне хотелось бы, а ветер становился всё слабее. Уже в полной темноте я бросил сурф, завернулся в парус, как в плащ, и пошёл дальше пешком. Помогло это слабо, до края опушки мне удалось добраться только глубокой ночью.
В Торме за прошедшую седьмицу сушь вступила в свои права. Лес был гол, прозрачен и полон странных шорохов. До рассвета углубляться туда не имело никакого смысла. Я собрал в большую кучу сухие листья под корнями одного из деревьев и улёгся было спать, но после тихой и мёртвой пустоши любой звук заставлял меня подскакивать и вздрагивать. А Торм, даже опалённый сушью, во всю жил и звучал: чуть слышно попискивали мыши, в кустах топотали зубатки, через заросли неподалёку проломился кто-то большой и тяжелый... Но был один звук, которому я несказанно обрадовался: ухокрыльи крики. Где ухокрылы - там и Ночь-река, вдоль неё по краю Занорья идёт торговая тропа, а по тропе раз в день проходит патруль. По всему выходило, что очень скоро я буду дома.
Ухокрылы не обманули. Двигаясь по оленьей тропе в ту сторону, откуда ночью доносились их крики, я ещё до полудня вышел на торговую тропу. Я не знал наверняка, в какую сторону мне следует по ней идти, и потому решил не создавать себе лишних трудностей, а просто сесть там, где стою, и ждать, когда об меня споткнётся патрульная пара.
И они приехали, эти славные парни, насквозь пропахшие дёгтем, потом и чесноком. Сперва послышалась конская поступь, потом из-за поворота появился Мром верхом на своём буланом, а за ним следом Корвин, и под седлом у него был мой Кренделёк. Именно конь первым заметил и узнал меня. Он поднял ушки домиком и тихонько гоготнул, как всегда делал, здороваясь со мной на конюшне. А вот у парней лица стали такие, словно они среди бела дня повстречали привидение. Потом Мром как-то неуверенно проговорил: "Свитанок, ты?" В следующий миг Корвин уже соскочил с коня и принялся хлопать меня по плечам, приговаривая: "Свит, живой! Где тебя носило, бродяга ты белозорый?", а Кренделёк ласково тёрся лбом об мою спину.
***
Вот так всё и закончилось. С тех пор прошло уже два круга, и вроде, пора забыть эту историю, как страшный сон, но есть кое-что, от чего мне теперь не избавиться до самой смерти. Смолка. Я не могу без неё.
