Если бы у Стюарта спросили, верит ли он в Бога, вряд ли бы он сразу смог ответить. Да он и сам никогда не задумывался над своей верой. Бог для него был чем-то вроде слова, более конкретного в детстве и более абстрактного во взрослой жизни, и чем старше он становился, тем сильнее это слово размывалось в его представлении о мире, вплоть до полного исчезновения. Поэтому Стюарт никогда даже не задумывался над тем, что же может последовать за таким выстрелом. Всё что успела почувствовать его физическая сущность — то, как от сильного толчка дёрнулась голова и будто повисла на мышцах, как у марионетки, чьи части тела соединены между собой верёвочками. Затем восприятие стало резко, всё убыстряясь, суживаться, размывая окружающие предметы и превращая их в однородную тёмную массу, среди которой его не успевшее по-настоящему испугаться сознание (вернее, то, что от него оставалось) каким-то еще не угаснувшим краем видело самого себя как чёрную размытую точку посреди чёрного пространства. Что это было за пространство — бездна, пустота, истинно выглядящий мир, из которого неожиданно убрали все земные декорации, как в театре после спектакля, или какое-то начало всего сущего — не сказал бы никто. Стюарт даже не смог бы сказать, чем именно и как он видит эту точку в едином море ничто, однако если бы его попросили обозначить её границы или хотя бы указать, где она находится, то безошибочно бы это указал.
Затем тьма стала всасывать в себя его сознание, размазывая по самой себе и полностью стирая то, что оно ещё помнило о когда-то жившем человеке как о личности, и «Стюарта» охватил поистине животный страх: он понял наконец, что значит исчезнуть по-настоящему, полностью, так, чтобы не осталось не только материи или оболочки, но и всего остального, что составляет суть. Откуда-то донеслось, словно эхом: «Death falls so heavy on my soul, death falls so heavy makes me moan. Somebody tells my father that I died…»[36], и неожиданно он увидел все слова настолько вещественными, что их можно было потрогать. Они плавали вокруг размывающегося по пространству сознания, окружая его со всех сторон, но оно не успевало рассмотреть и понять их. Оно уже даже не могло это сделать…
— Стюарт, — неожиданно раздался очень знакомый голос, звучавший так, будто умирающее сознание растворялось прямо в нём. — Стюарт…
Перед ним на уровне ощущения присутствия возникло нечто. Постепенно оно стало приобретать более зримые очертания, и вскоре на него смотрели Флоренс и Курц. Они стояли рядом, точно так же, как снились ему в его кошмарах, однако Флоренс улыбалась, а во взгляде Курца чувствовалось тепло и приязнь.
— Пойдём, — проговорила она, и к не до конца угасшей точке протянулось нечто, похожее на руку.
— Куда? — неожиданно для самого себя услышал «Стюарт» свой собственный голос.
В этом странном месте уже не было ничего — только звучали их голоса, как будто они и были этим местом, да на него смотрели два… Он даже не смог бы обозначить то, что видел в своих ощущениях. Каким-то краешком, тускнеющим огоньком «Стюарт» еще помнил, что когда-то, где-то и давным-давно они были кем-то, кого называли «люди». И хотя по своему внешнему виду находившиеся перед ним выглядели именно ими со всеми присущими этому слову характеристиками (такими, какими он еще помнил), он не знал, можно ли их так назвать сейчас.
— Домой, — тихо ответила Флоренс. — Туда, домой…
Позади них из темноты проявилось нечто вроде фона, в котором Стюарт узнал поле Ясгура.
— Пойдём, чувак, — неожиданно произнёс Курц. — Нам о многом поболтать нужно.
Нечто, всё более становившееся похожей на руку, по-прежнему протягивалось к Стюарту, и он, сам не поняв, как и чем, коснулся ее и тут же оказался на одном уровне с ними.
— Не оглядывайся только, — прозвучал голос Флоренс. — Я не хочу, чтобы ты здесь остался…
… А в той части штата Нью-Йорк, где холмы перемежаются разноцветно-чёрными полями, а перелески — лощинами, неширокая дорога по-прежнему напоминает тому, кто на ней находится, «русские горки»…
