Ночь прошла на удивление спокойно, и Стюарт проснулся в хорошем настроении. В свете осеннего утра всё, что было на протяжении последних дней, казалось ему уже слегка нереальным, словно увиденным в кино, а вчерашние мысли — продиктованными скорее паникой, нежели действительным положением вещей. И хотя полностью перевести события в Серпски Бабуше в категорию нереального не давало понимание того, что по его поводу вот-вот начнётся — а может, уже и идёт — серьёзное расследование, Стюарт смотрел на него как на событие, которое просто оживит ежедневную рутину, не воспринимая как нечто острое, прямо касающееся лично его. Видимо, этой ночью в нём с опозданием включился на полную силу механизм психологической блокировки, благодаря которому можно было сказать: «Ну да, было… что уж теперь поделать» — и не покривить при этом душой.
После завтрака он навестил в санчасти Фоксли и обрадовался, узнав, что тот уже сегодня возвращается в домик — ранение оказалось не очень тяжёлым. Это была ещё одна хорошая новость за сегодняшний день, которую Тим тут же невольно подпортил одним лишь вопросом: «Ну как там всё прошло-то?» Стюарт поморщился, но всё же вкратце рассказал о прочёсывании деревеньки, упомянув о смерти Флоренс лишь в двух-трёх словах. Тим озадаченно хмыкнул, узнав о гибели журналистки, затем задумчиво проговорил:
— Стю, а тебе не кажется, что этот Курц — один из наших?
— Из бывших наших, ты хотел сказать, наверно, — тут же поправил его Стюарт, пожалуй даже, чуть поспешно и нервно, и бросил взгляд по сторонам. — Я и сам об этом думаю, Тим: уж слишком хорошо он знал, как мы проводим наши операции. Очень хорошо всё спланировал.
— Ты в отчёте не упоминал об этом?
Стюарт мотнул головой и после небольшой паузы добавил:
— Это никому не нужно. Да и представь, что началось бы, если бы вдруг журналисты узнали такие подробности…
— Началось бы, — с готовностью поддакнул Тим. — И даже начни начальство говорить, что это лишь предположения, всё равно не помогло бы. Ты правильно сделал, что промолчал. А расследование ведётся, не знаешь?
— Шуму пока нет, никого не вызывают. Журналистов тоже нет. Если что-то где-то и выясняют, то я пока об этом не знаю. Пата тоже ни о чём не спрашивали, иначе он бы мне уже сказал.
— Странное какое-то молчание, — проговорил после некоторого раздумья Фоксли. — Будто все думают, что же дальше делать… И имя у этого Курца какое-то странное, — тут же перевёл он разговор на другое, словно опасаясь сказать что-то больше того, что уже сказано. — Больше на прозвище похоже.
— Не удивлюсь, что это так и есть, — несколько рассеянно отозвался Стюарт, конечно же, заметивший эту поспешность своего товарища. — Потому, видимо, на станции о нём ничего и не знали.
— А если это прозвище, то…
Договорить Фоксли не дали, позвав его на перевязку. Впрочем, сказанного уже было достаточно для того, чтобы так хорошо начавшийся день оказался безнадёжно испорченным. Возвращаясь из санчасти, Стюарт изругал себя последними словами за то, что пошёл проведывать друга, хотя умом понимал, что по-другому он бы и не поступил. Тем не менее самым очевидным итогом его визита стало возвращение во всей своей первозданной красе вчерашних мыслей, к тому же углублённых новыми поводами и опасениями.
Едва он вошёл в кабинет Рассела, чтобы отрапортовать, что готов приступить к обычным занятиям, как тот огорошил его новостью, что на базу скоро приедут журналисты, которые хотели бы побеседовать с непосредственными участниками того боя. Поэтому Стюарт и ещё несколько человек временно отбывали на помощь полицейской миссии, которая в очередной раз затеяла проверку местности. О том, когда им следовало возвращаться, капитан пообещал сообщить отдельно, мимоходом заметив, что это может произойти даже сегодня.
Прочёсывание окрестностей заняло весь оставшийся день, и всё это время Стюарт находился в странном состоянии. Это нельзя было назвать подавленностью — он понимал, что Рассел таким образом ограждает его от лишнего общения и неудобных вопросов, — но где-то в самой глубине сознания гнездилась и не давала покоя неизвестно откуда взявшаяся мысль, что на самом деле капитан выгораживает себя, а не своих людей. Стюарт не хотел даже предполагать, что эта мысль может быть хоть в какой-то степени правильной, потому что иначе она тянула за собой новые размышления, одни другого тяжелее…
На ужин Стюарт опоздал: когда Рассел по рации передал приказ возвращаться, уже был глубокий вечер. Но ему и не хотелось есть. Стараясь не разбудить Патрика и Тима, он тихо прошёл в домик и, не раздеваясь, лёг прямо на нерасстеленную кровать, думая, что моральная и физическая усталость тут же помогут ему провалиться в сон — желательно без сновидений.
