– Привет, Хови, – воскликнул он, небрежно хлопнув меня по спине, словно мы не виделись каких-то три дня.
– Бобби! – завопил я, раскинул руки и заключил его в медвежьи объятия. Острые косточки уперлись мне в грудь, и я услышал его недовольное ворчание.
– Я тоже рад тебя видеть, – буркнул Бобби, – но лучше полегче. Растревожишь аборигенов.
Я торопливо отшатнулся. Бобби опустил на пол большой бумажный мешок, который держал в руке, и расстегнул дорожную сумку, переброшенную через плечо. Из нее он осторожно извлек два стеклянных ящика. В одном был пчелиный рой, в другом – осиное гнездо. Пчелы, судя по их виду, уже успокоились и занялись своими пчелиными делами, но осы были явно недовольны всем происходящим.
– Хорошо, Бобби, – сказал я и улыбнулся. Я не мог не улыбаться. – Что ты придумал на этот раз?
Из кармана той же сумки он извлек майонезную баночку, до середины наполненную прозрачной жидкостью.
– Видишь?
– Да. Либо вода, либо самогон.
– И то, и другое, если поверишь. Я добыл ее из артезианской скважины в Ла-Плате, это маленький городок в сорока милях к востоку от Вако; это концентрат из пяти галлонов. Сам получил. Я сделал там настоящий перегонный аппарат, Хови, но сомневаюсь, что власти меня когда-нибудь за это арестуют. – Улыбка его стала еще шире. – Это всего лишь вода, и одновременно – самый жуткий самогон, который когда-либо видело человечество.
– Понятия не имею, о чем ты говоришь.
– Разумеется. Ничего, поймешь. И еще – знаешь что, Хови?
– Что?
– Если эта идиотская человеческая раса сможет продержаться ближайшие шесть месяцев, значит, она продержится вечно.
Он приподнял майонезную банку, и один увеличенный через стекло глаз Бобби уставился на меня с величайшей торжественностью.
– Это серьезная вещь, – сказал он. – Лекарство от самой страшной болезни, которой страдает Homo Sapiens.
– Рак?
– Нет, – покачал головой Бобби. – Война. Пьяные драки. Желание стрелять. Вся эта гадость. Где у тебя ванная, Хови? У меня коренной зуб шатается.
Когда он вернулся, он не только привел в порядок майку, но и причесался, не изменив своему излюбленному методу. Я знал, что Бобби просто сует голову под кран, после чего растопыренными пальцами зачесывает их назад.
Оглядев стеклянные ящики, он заявил, что и пчелы, и осы в норме.
– Только имей в виду, Хови, что к осиному гнезду обычное понимание «нормы» даже близко нельзя отнести. Осы – общественные насекомые, как пчелы и муравьи, но в отличие от пчел, которые почти всегда благоразумны, и от муравьев, у которых иногда бывают шизоидные приступы, осы
– Знаешь что, Бобби, – с улыбкой заметил я, но улыбка получилась слишком широкой. – Давай ты лучше положишь крышку на место и просто расскажешь мне, в чем дело, а? Оставь демонстрацию на потом. Видишь ли, моя хозяйка – просто душка, но у нее есть босс, тупой бык, который курит сигары «Оди пероде» и на тридцать фунтов крупнее меня. Она…
– Тебе понравится, – сказал Бобби, словно я не произнес ни звука, привычка, знакомая мне не меньше, чем его Десятипальцевый Метод Укладки Волос. Брата нельзя было упрекнуть в невежливости; он просто временами полностью погружался в свое. Да и мог ли я его остановить? Нет, черт побери! Я был так рад, что он вернулся. Хочу сказать, кажется, я уже тогда понял, что происходит что-то глубоко неправильное, но и пяти минут пребывания в обществе Бобби мне хватало, чтобы он меня полностью загипнотизировал. Он был Люси с футбольным мячом, предлагающей в
– На самом деле тебе, вероятно, уже приходилось такое видеть, – продолжал Бобби. – Время от времени и в журналах печатают подобные фотографии, и по телевизору показывают, в передачах о природе. Тут нет ничего особенного, но выглядит очень эффектно, потому что у людей совершенно иррациональная предубежденность по отношению к пчелам.
И что самое странное, он был прав – я действительно видел такое раньше.
Он опустил руку в ящик между ульем и стеклянной стенкой. Не прошло и пятнадцати секунд, как его рука оказалась в шевелящейся желто-черной перчатке. И мгновенно в памяти всплыло давнее воспоминание. Я сижу перед телевизором в пижаме, прижимаю к груди моего паддингтонского медвежонка, до времени ложиться в постель как минимум полчаса (а до рождения Бобби – несколько лет), и со смесью ужаса, отвращения и изумления наблюдаю, как некий пчеловод позволяет пчелам полностью покрыть его лицо. Сначала они образуют нечто напоминающее колпак палача, а потом он сдвигает их, создавая нелепую живую бороду.
Бобби вдруг резко сморщился, потом усмехнулся.
– Одна меня все-таки ужалила, – пояснил он. – Они все еще не пришли в себя после путешествия. От Ла-Платы до Вако меня подвозила одна дамочка из страховой компании. У нее старый «пайпер кэб», а оттуда на самолетике местной авиалинии, «Эйр Козел» называется, если не ошибаюсь, до Нового Орлеана. В итоге сделал около сорока пересадок, но, клянусь Богом, именно дорога от этой Ла-Помойки вывела их из себя. На Второй авеню до сих пор больше выбоин, чем на Бергенштрассе после капитуляции Германии.
– Знаешь, Боб, лучше бы ты вынул оттуда руку, – настаивал я на своем, мысленно представляя, как буду гоняться за пчелами со свернутым в трубку журналом, сшибая их одну за другой, словно сбежавших из тюрьмы преступников из какого-то старого фильма. Но ни одна из них не покинула ящик… по крайней мере пока.
– Расслабься, Хови. Ты видел когда-нибудь, чтобы пчела ужалила цветок? Или хотя бы слышал об этом?
– Ты не очень похож на цветок.
– Ты что, полагаешь, пчелы знают, как выглядит цветок? – рассмеялся он. – У них о виде цветка не больше представления, чем у нас с тобой – о чем поет ветер. Они знают, что я сладкий, потому что я выделяю с потом диоксин сахарозы… наряду с тридцатью семью другими диоксинами, и это лишь те, которые нам известны. – Он в задумчивости помолчал. – Хотя, должен признаться, вчера вечером я позаботился, чтобы себя подсластить. В самолете съел коробку вишни в шоколаде…
– О Бобби, господи!..
– …а в такси по дороге сюда еще парочку сливочного зефира.
Он запустил внутрь вторую руку и принялся осторожно счищать пчел с кисти. Я увидел, как он поморщился еще раз, прежде чем полностью освободился от них, после чего мне стало гораздо легче, потому что он вернул на место крышку ящика. На каждой руке у него набухли красные волдыри. Один – в центре левой ладони, другой – на правой, повыше, рядом с тем, что хироманты называют линией жизни. Его все-таки ужалили, но демонстрация показалась мне более чем убедительной: около четырех сотен, на глаз, пчел тщательно исследовали его. И лишь две ужалили.
Из кармашка для часов в своих джинсах он извлек маленькие щипчики и присел к моему письменному столу, предварительно сдвинув в сторону стопку рукописи, расположенную рядом с «Ванг-микро», которой я пользовался в то время, и настроил мою тензорную лампу так, чтобы она давала сильный и узкий пучок света на поверхность стола вишневого дерева.
– Пишешь что-нибудь хорошее, Бо-Во? – между делом полюбопытствовал брат, и я почувствовал, как зашевелились волосы на загривке. Когда последний раз он обращался ко мне «Бо-Во»? В четыре года? Или в шесть? Черт, я и этого не помню. Он внимательно колдовал щипчиками над своей левой рукой. Я смог разглядеть, как он извлек нечто тоненькое, напоминающее волосок из ноздри, и положил в мою пепельницу.
– Статью о подделке картин для «Вэнити Фэйр», – ответил я. – Бобби, что ты все-таки задумал на этот раз?
– Ты не мог бы помочь мне вытащить второе? – с извиняющейся улыбкой попросил он, протягивая мне щипчики и правую руку. – Не могу отделаться от мысли, если я такой чертовски умный, так должен бы одинаково хорошо владеть обеими, но Ай-Кью моей левой руки, похоже, выше шести так и не поднялся.
Тот же знакомый Бобби.
Я подсел к нему, взял щипчики и начал приноравливаться вытащить пчелиное жало из покрасневшего волдыря рядом с тем местом, которое в его случае лучше было бы назвать линией смерти. Пока я этим занимался, он поведал мне, в чем разница между пчелами и осами, между водой в Ла-Плате и водой в Нью-Йорке, а также о том, как – черт подери! – все станет просто замечательно с помощью его воды и при небольшом содействии с моей стороны.
И все кончилось тем, что я опять стал собачкой, пытающейся в очередной
