– Пчелы не жалят без необходимости, потому что от этого гибнут, – деловито говорил Бобби. – Помнишь, тот раз в Норт-Конвэе ты сказал, что мы продолжаем убивать друг друга в силу первородного греха?
– Да. Сиди смирно.
– Если это действительно так, если есть Бог, который может любить нас настолько, чтобы послать ради нас Своего собственного Сына на крест, и одновременно отправить нас на легком катере в преисподнюю лишь за то, что какая-то глупая сучка откусила не от того яблока, то в таком случае катастрофа вот в чем: Он создал нас как ос, а не как пчел.
– Сиди спокойно, – повторил я, – сейчас вытащу. Если тебе очень хочется жестикулировать – я подожду.
– Хорошо, – сказал он и действительно некоторое время сидел тихо, давая мне возможность извлечь жало. – Пчелы – это природные летчики-камикадзе. Если ты посмотришь в тот стеклянный ящик, Бо-Во, то увидишь, что обе, которые меня ужалили, валяются на дне мертвыми. Жала у них зазубренные, как рыболовные крючки. Они легко входят в тело. Но когда пчелы выпускают жало, они потрошат сами себя.
– Замечательно, – сказал я, выкладывая второе жало на край пепельницы. Естественно, никаких колючек я не видел, а микроскопа у меня не было.
– Этим они и выделяются, – продолжал Бобби.
– Не сомневаюсь.
– У ос же, напротив, гладкое жало. Они могут жалить тебя столько, сколько пожелают. На третий-четвертый раз они могут выпустить яд, но могут и просто протыкать дырки, если угодно… что обычно и делают. Особенно те, что живут в камне. Именно таких я и привез. Их можно успокоить. Вещество называется «ноксон». У них от него, должно быть, жуткое похмелье, потому что просыпаются они еще более злыми, чем обычно.
Он хмуро поглядел на меня, я впервые обратил внимание на темные круги у него под глазами и понял, что никогда в жизни не видел брата таким усталым.
– Вот поэтому люди и продолжают драться друг с другом, Бо-Во. У нас гладкие жала. А теперь смотри.
Он встал, подошел к дорожной сумке, порылся в ней и вернулся с пипеткой. Открыв майонезную банку, он сунул в нее пипетку и набрал небольшое количество дистиллированной техасской воды.
И направился к ящику с осами. Теперь я заметил, что у этого ящика крышка несколько отличается: в нее вделан тонкий пластиковый диск, сдвигающийся в сторону. Мне не пришлось просить его пересказать словами дальнейшие намерения. В случае с пчелами он запросто снял крышку; в случае с осами сам понимал, что тут не до шуток.
Слегка сдвинув этот диск, он сжал черный резиновый наконечник и выпустил пару капель; на гнезде образовалось темное пятнышко, которое почти моментально исчезло.
– Подождем минуты три, – сказал он.
– Что ты?..
– Не спрашивай. Все увидишь. Три минуты.
За это время он успел проглотить мою статью о подделках произведений искусства, хотя в ней было не менее двадцати страниц.
– Ну что ж, – произнес он, – откладывая листочки в сторону. – Очень неплохо. Не помешало бы тебе почитать еще про Джея Голда, который увешал весь салон-вагон своего личного поезда фальшивым Мане, хотя это и ерунда. – Во время этой фразы он спокойно снял крышку осиного ящика.
– Господи, Бобби, не валяй дурака! – воскликнул я.
– Все тот же старый зануда, – рассмеялся Бобби, вытаскивая из ящика большое тускло-серое гнездо размером с шар для боулинга. Он держал его в руках, осы вылетали из гнезда, садились ему на руки, на щеки, на лоб. Одна отлетела подальше и устроилась у меня на предплечье. Я шмякнул по ней. Оса замертво свалилась на ковер. Я испугался – мне действительно стало страшно. Все тело напряглось от выброса адреналина. Я не мог отвести глаз от отверстий в гнезде, из которых продолжали выбираться осы.
– Не убивай их, – сказал Бобби. – Это все равно что убивать младенцев, которые не могут причинить тебе никакого вреда. В этом весь
Бобби аккуратно положил гнездо обратно в ящик и присел на мою кровать. Потом похлопал рядом с собой, приглашая устраиваться рядом, и я повиновался, просто загипнотизированный им. Осы были повсюду: на ковре, на потолке, на занавесках. С полдюжины деловито ползало по большому черному экрану выключенного телевизора.
Бобби успел смахнуть еще парочку с того места дивана, куда едва уже не опустилась моя задница. Осы быстренько улетели. Они все летали легко, ползали легко, все делали быстро. В их поведении не было никакой заторможенности. Как и говорил Бобби, постепенно они находили обратный путь, садились на свой словно слепленный из серой жеваной бумаги дом и исчезали внутри.
