— Мой папа старше мамы на двенадцать лет.
— Еще одно: ей надо учиться.
— Пусть учится, чему это мешает?
— Слушай, а ты о ком? — спросил Валентин Валентинович.
— О той, в которую вы влюблены.
— Кто она?
Юра с недоумением посмотрел на Валентина Валентиновича:
— Я думал, это Люда…
— Ты угадал. А как ты угадал?
— Это совсем не трудно угадать. В нее многие влюблены.
— А она?
— Ни в кого.
— А ты в нее не влюблен?
— Был, — признался Юра, — но потом надоело: снежная королева с принципами. Хорошая вообще девчонка и хорошенькая, а вот какая то очень одинокая.
— Да? При таких родителях?
— Возможно, в родителях как раз все дело, — ответил Юра. — Они несовременны.
— В каком смысле?
— Папаша знает три языка, мамаша — два.
— Ты прав, мой друг, это чересчур.
— И при всем том, — продолжал Юра, — поразительная детскость, инфантильность. До сих пор устраивают елку, вы подумайте! И веселятся, как дети. Папаша стоит на табурете, украшает, мамаша тайком готовит подарки, утром их находят под елкой, все в диком восторге — их, видите ли, подложил Дед Мороз… Вот в такие игры они до сих пор играют, и не только на рождество, а при любом случае…
Валентин Валентинович медленно потягивал кофе, помешивая его ложечкой, задумчиво посматривал в зал. Взгляд его задержался на Эллен Буш.
— Красавица окружена циркачами, я их узнаю по физиономиям.
— Да, вероятно.
— Один к ней очень внимателен.
— Это ее брат.
— Нет, ведь брат тот, блондин, ты с ним поздоровался.
— Да.
— А я имею в виду шатена, видишь, такой крепкий парень. Впрочем, все они крепкие ребята. Боюсь, что шансы нашего Миши очень малы.
— Шансы… — Юра презрительно скривил губы. — Аскет, как все они… «Любовь возможна только на общей идейной основе». Какая же может быть общая идейная основа с циркачкой? Она даже не комсомолка.
— Но ты сам сказал, что он в нее влюблен.
— Тайком, вопреки собственным убеждениям.
— Да, мой друг, — сказал Валентин Валентинович, — я уже имел случай тебе говорить: папиросы «Ира» не все, что осталось от старого мира. Остались страсти человеческие… — Он поднял палец. — Извечные, непреходящие страсти; важно не быть их рабом… Я должен работать, должен делать свое будущее, но и мне хочется спокойствия, уюта, заботливой женской руки. С тринадцати лет я зарабатываю свой кусок хлеба, я пережил мировую войну, гражданскую, потерял родителей, меня швыряло, как щепку, я устал. Но, — он развел руками, — в этой семье несколько поколений носили форменные инженерные фуражки. А я? Я простой агентик. У меня даже нет родословной. У лошадей есть родословная, а у меня нет. Какая родословная может быть у агентика? Он возникает из ничего, снабжает! Разве порядочные родители отдадут свою дочь человеку, возникшему из ничего?
Юра пожал плечами:
— Родители? Кто с этим считается?
— Я считаюсь! — воскликнул Валентин Валентинович. — Я в этом смысле консерватор. Я хочу не семейных раздоров, а семейного согласия.
— Ольга Дмитриевна к вам благосклонна, мне кажется, благодарна за тот случай во дворе, — сказал Юра, — она добрая и делит людей только на хороших и плохих. Середины нет. Вас она наверняка относит к хорошим.
— Она — возможно. А Николай Львович?
— Да, перед ним как то робеешь, и все равно Ольга Дмитриевна главная. А Люда еще главнее.
— Да, все сложно, очень сложно, — задумчиво проговорил Валентин Валентинович, — и все же… И все же… И все же ты меня обнадежил. Да, да, представь себе: ты меня обнадежил.
— Что ж, — сказал Юра, — мне это очень приятно слышать.
— И я тебе скажу, чем ты меня обнадежил, — продолжал Валентин Валентинович, — но прежде всего извини меня, не обижайся, я решительно не разделяю твоей иронии.
— Иронии?
— Ты пренебрежительно отозвался о елке у Зиминых, а я, например, на этом вырос, мой друг. Елка — это мое детство. У меня сердце защемило, когда ты заговорил об этом.
— Вы меня не так поняли, — попытался оправдаться Юра. — Когда то ж у нас устраивалась елка, но Люда выросла из этого, а ее родители тем более.
— Нет, мой дорогой, — покачал головой Валентин Валентинович, — не надо кривить душой; в данном случае ты поддался нашему прозаическому времени: елки нынче не в моде. Ты не устоял перед этим, а Зимины устояли… И это вызывает еще большую симпатию к ним и уважение, если хочешь.
— И мне они нравятся… Я просто хотел…
— Украшают елку, — перебил его Валентин Валентинович. — Это так прекрасно, так человечно. Играют — это чудесно! Ты ходишь со мной на бега — неужели только ради выигрыша?
— Ну что вы! — Возмущение Юры прозвучало не слишком натурально.
— Меня на бегах привлекает прежде всего зрелище. Люблю лошадей, их бег!.. — продолжал Валентин Валентинович. — Тотализатор для меня не деньги, а именно игра, азарт, риск, рад выигрышу, самому пустяковому… И подарки под елкой: грошовые — а сколько радости! Сюрприз, неожиданность, знак внимания…
Завывающего про Африку поэта сменил другой, в рубахе навыпуск, в лаптях, онучах; читал что то про деревню, тихо, задумчиво. Что именно читал, слышно не было.
Валентин Валентинович пристально посмотрел на Юру:
— Можешь оказать мне услугу?
— Какую?
