Орлиноносый стоял ко мне спиной, и я успел подойти к ним почти вплотную, когда тот внезапно и с большой силой схватил Папу Карло за шкирку и потащил по тротуару, встряхивая на ходу. Он не говорил — раздавалось только шипение, из которого я мог уловить: «Слышишь, чтобы на сто километров не смел ко мне приближаться!» И еще много раз: «Слышишь?» и «Понял?». Папа Карло только лепетал: «Слышу, слышу», пока не отлетел далеко и стремительно, так что на ногах едва удержался. Так же молниеносно Орлиноносый повернул назад, и я оказался с ним лицом к лицу. Только на один миг его длинные лезвия-глаза скользнули по мне, словно рассекли, и вот уже захлопнулась дверца машины, и он уехал.
Без какой-либо цели я подошел к Папе Карло и спросил:
— Вы не ушиблись? — Хотя ушибиться ему было не обо что.
Он повернул ко мне недоуменные мутно-карие глаза и, что-то буркнув сквозь зубы, побрел, поправляя на ходу одежду.
Тут появилась Катька.
— Ну что? — спросила она.
Мы пошли, и по дороге я все ей рассказал, кроме того, что думал про нее и ждал.
— Во дела! — сказала она. — Но ты, брат Алеша, засветился. Завтра пойду в эту оптовую торговлю я.
— Это ничего не даст. Скажи лучше, как у тебя дела?
— Все в порядке. Гамлета уже забрали, завтра и сами уедут, а я остаюсь и могу жить в мастерской хоть месяц, так что рассчитывай на меня.
— А тебя на дачу звали?
— Но мы же договаривались, что я не поеду.
— А звали или нет?
— Звали, звали, — отмахнулась она.
Мы погуляли еще немного по Карповке и посидели на качелях во дворике детского сада. Он располагался в доме, где жили писатель Чапыгин и художник Филонов.
Когда я вернулся, Ди сообщила, что звонила мать и категорически настаивала, чтобы я явился без промедления. А чтобы ее требование не выглядело капризом, она нашла мне шестиклассника-переэкзаменовочника. Требовалось натаскать его по математике и заработать себе на зимние ботинки. Ботинок и в самом деле не было. И отказаться я не мог, хотя был уверен: только ради того, чтобы я вернулся, она и нашла ученика, проявив несвойственную ей предприимчивость. Вот что такое родительский произвол и почему дети хотят быстрее вырасти. Было, правда, и легкое чувство гордости: оказывается, я начинаю сам зарабатывать деньги! И не торговлей, не кражей и продажей ящиков для бутылок, а своим умом.
Я позвонил Кате.
— А как же я? — спросила она растерянно.
Аналогичная история, что накануне произошла у нее со мной.
— А можно переиграть с дачей, чтобы тебе туда поехать?
— Нет.
— Ты уж прости меня, пожалуйста.
А что я мог сказать?
— Когда линяешь?
— Послезавтра утром. Ди обещала маме.
— Я, наверное, тоже скоро поеду. Что мне здесь делать?
Мы договорились, что завтра с утра я зайду за ней. Ди тоже взгрустнула по поводу моего отъезда.
— Я ведь с Катькой допоздна шляюсь, мы же почти не видимся, — утешал я ее.
— Ну и что? Все равно — живой человек в доме. А давай завтра сделаем отвальную, Катерину позовем, я что-нибудь вкусненькое куплю?
— А давай в таком случае разберем антресоли, чтобы наш дом выглядел интеллигентно?
Ди попробовала сопротивляться: она говорила, что уже поздно, а разборка — дело долгое и ничего интересного там нет, в чем она убеждена. Но я уже тащил к антресолям стремянку, а она нехотя и ворча, что такими капитальными делами на ночь глядя не занимаются, пошла за пыльными тряпками.
Антресоли! Там была масса интересных вещей. У дверки — ящик с елочными игрушками, за ним — чемоданы, перевязанные стопки книг и газет, старая раскладушка с гамаком, потом два холста, рулоны ватмана, разнокалиберные рамы и рамки, а также большой гипсовый бюст Кирова и замечательная бронзовая лампа с подставкой-девушкой в тунике, держащей на поднятых руках обруч для абажура, и сам абажур с бахромой, когда-то желтый, а сейчас бурый от пыли.
Книги разбирать было некогда, я занялся холстами и ватманом. Тетка увлеклась чемоданами со старой одеждой. На одном холсте по низкому серому небу несло ветром рваные облака вместе с кудлатыми верхушками деревьев. Пейзаж мне понравился, он был с настроением, но, к несчастью, холст был серьезно порван. На другом, целом, в желто-голубом мареве двигался караван. Хороший караван, но, жаль, ни одна рама к нему не подошла.
Разумеется, Ди не знала, кто рисовал эти картины, и моя гениальная догадка, что «Парусник», «Ветер» и «Караван» писал один художник — это же по манере видно! — ничуть ее не взволновала.
— «Мой караван идет через пусты-ыню…» — невозмутимо напевала она, вороша старые тряпки и пояснив попутно: — Есть такая песня у Новеллы Матвеевой. «Мой караван идет через пусты-ыню, мой караван идет…»
Я так и не понял, то ли песня состоит из одной строчки, то ли Ди не помнит других.
Среди ватмана были сплошь чертежи, не представляющие никакого декоративного интереса, но среди них, когда я уже ни на что не надеялся, обнаружились две черно-белые акварели. Это были пейзажи Карповки. На одном — мостик, а за ним наш дом в странном ракурсе. На другом — Иоанновский женский монастырь, но еще не действующий, без крестов. У меня сомнений не было, что это рука бабушки.
