— «Мой караван идет через пусты-ыню…» — деловито продолжала петь тетка, на минуту оторвалась от своих чемоданов и не очень уверенно подтвердила: — Наверное, она рисовала, если это Карповка…
Разборку антресолей мы закончили около двух ночи. «Караван» без рамы и пейзажи Карповки, которые я вставил в рамки, висели в гостиной, где, приезжая, я и жил. Вычищенная лампа встала на журнальном столике, правда, пока без абажура, который я вымыл платяной щеткой с мылом и сполоснул под душем. В углу на тумбе вместо облупленного горшка со «слоновым» деревом, покрытым мелкими мясистыми листиками, красовался Киров, тоже принявший душ. Пустые рамы, как у Сидоровых, Ди не дала мне повесить.
Когда я закончил с уборкой и развеской, она критически осмотрела мою работу.
— Все бы ничего, — сказала Ди, — но Киров — это уж слишком. Зачем он тебе понадобился?
— Это кич. Для стеба. Понимаешь?
Она только руками развела — не поняла.
— Ну, если тебе это нравится… Интересно, понравится ли ей?
Я рассчитывал, что понравится.
Взбудораженный бурной деятельностью, я долго не мог заснуть, и должны бы мне были сниться пыльные холсты, чертежи и рамки. А приснился вестибюль незнакомого современного дома. Я стоял возле почтовых ящиков, а
Два дня подряд Орлиноносый приезжал в контору около трех пополудни. Можно было подойти туда после обеда, но, поскольку этот день был у меня последним, решили заступить на дежурство с утра — чтобы наверняка. Катя запаслась и термосом, и бутербродами, которые мы тут же уничтожили, но Орлиноносый-то приехал около пяти! Я уже серьезно волновался, появится ли он вообще, хотя из своих наблюдений мало что извлек и нынче ни на что особенное не надеялся. Я мечтал пораньше освободиться и еще разок пройтись по Моховой.
Поджидая Орлиноносого, мы с Катькой пререкались, кому сходить за пепси и пирожками. Я не хотел оставлять ее одну, а она твердила, что я все равно вышел из игры, так что смело могу удалиться. Тут и подкатил его БМВ.
— Если тебя не будет через десять минут, я пойду на поиски, — предупредил я Катьку.
— И не думай! — ответила она на бегу.
Дверь пропустила Орлиноносого, и прямо за ним вошла Катька. Я посмотрел на часы: было без пятнадцати пять. Потом без десяти. Потом без пяти. Ровно в пять я нервно прохаживался по дорожке сквера и раздумывал: надо ли спешить на выручку? В пять минут пятого я увидел Катьку. Дверь ей услужливо открыл и придерживал Орлиноносый, продолжая о чем-то говорить. Наконец они расстались, Катька порхнула через улицу и устремилась мимо меня в переулок, а я за ней. Она шагала впереди чуть не до самого Большого проспекта, хотя из конторы нас уже не могли видеть, затем обернулась ко мне. Трудно передать, что было написано на ее лице, — удовлетворение и торжество. Она была похожа на холеного кота, которого до отвала накормили сметаной. Она только что не облизывалась.
— Он ко мне клеился! — выдохнула Катька.
— Поздравляю. Другой информации нет?
— Как сказать!
Она тянула время, переживая свою победу, она хотела, чтобы я взволнованно расспрашивал ее об этом замечательном факте, я же стоял как каменный, с запорным выражением на роже.
— Он президент фирмы. Зовут его Руслан Мусаевич Рахматуллин.
— И что дальше?
— Тебе этого мало? Можно узнать и побольше. Он мне свидание назначил.
— Ты сошла с ума! — взревел я. Люди на нас стали оглядываться, поэтому я подхватил ее под руку, поволок по Большому и орал шепотом в самое ухо: — Ты не ведаешь, что творишь! Забудь этого человека и этот дом! Ты не представляешь, насколько он опасен! — Слова застряли у меня в горле. Я ведь и сам не знал, насколько он опасен. Но я нутром чувствовал, что для Катьки он очень опасен. — Соблазнительный ты наш пончик, — сказал я со всем возможным сарказмом, — ты соображаешь, куда лезешь?
— А ты ревнуешь? — скромно опустив реснички, спросила она. — Я никуда не лезу. Я выполняю шпионское задание.
— Дура! — Кипение во мне внезапно прекратилось, и я сник. — Я же не шучу. Если бы ты знала то,
— Вот и расскажи, будет больше толку. Надо доверять своим помощникам.
— Сейчас! Уже рассказал! Я не могу это рассказать ни брату, ни матери, ни тетке. Никому! Это не моя тайна.
— А что ты один можешь? Придумываешь какие-то тайны испанского двора. Или французского. — Она обиженно поджала губы.
Я испортил праздник ее женской неотразимости, в чем ничуть не раскаивался. Но в последних ее словах был смысл. Она дежурила у конторы меньше меня, а узнала гораздо больше. Может, она сообразила бы, как распорядиться этим знанием? А еще я подумал, что, возможно, не посвящаю ее в тайну из боязни, что она не покажется ей серьезной, и пока Катька не знает ее, я выгляжу значительнее и загадочнее. Но, конечно, не стопроцентно поэтому.
