Они шли, и шли, и шли, и Говард утратил счет времени. Левый сапог отяжелел и наполнился холодной жижей. Внезапно черный помойный поток свернул куда-то, и шумный плеск его затих. Или это они свернули в сторону от вонючей реки? Свет фонаря выхватил из темноты металлическую лестницу, которая вела вверх, к крепкой стальной двери.
Громила поднялся по ступенькам и рывком распахнул дверь. Все заморгали, ослепленные пасмурным сереньким светом, — таким ярким он показался после подземной темноты. С облегчением ринулись они по лестнице на вольный воздух и очутились на бетонной площадке у края огромного котлована, заваленного щебенкой, землей, помятыми жестянками, автомобильными шинами и прочим хламом.
— Пришли, — объявил Громила, и стальная дверь с грохотом захлопнулась.
Они огляделись. По одну сторону котлована высились курганы мусора: старые просели и покривились, а те, что посвежее, стояли прямо и были аккуратно разровнены. По другую сторону шли новенькие металлические постройки, перед ними выстроились ровными рядами желтые мусоросборочные фургоны. А вдалеке, над большим современным зданием, поднимался дым из множества блестящих труб.
— Мусоросжигатель. — Громила указал на здание с явным удовольствием и даже подобием гордости.
Остальные продолжали осматриваться. За спиной у Громилы тянулись уже знакомые поля, груды битого кирпича и постройки защитного цвета, а еще дальше, но все-таки не очень далеко, — красные домики, те самые, возле которых находилось автобусное кольцо.
— Мы запросто могли пройти полями, — заметил папа. — Зачем было тащиться под землей?
— За пределы города мне дозволено выбираться только двумя способами, — с небывалой обстоятельностью ответил Громила. — Или в мусорном фургоне, или по канализации.
Папа, Говард и Катастрофа оторвали взгляды от горизонта и уставились на Громилу. Чтобы всмотреться в его лицо, им пришлось задрать головы. Громила взирал на них с высоты своего огромного роста, саркастически усмехаясь, и вся его туповатость исчезла без следа.
— Что-то мне подсказывает, — устало произнес папа, — что вы и есть Эрскин.
Громила кивнул. Лицо у него опять стало свирепое, как тогда, в подземелье, когда он рявкал на папу. Все поняли, что он не на шутку разъярен.
— Ч-ч-что случилось? — запинаясь, выдавила Катастрофа.
— Вентуруса спроси, — с глубочайшим презрением отрубил Эрскин.
Пока они пребывали в недоумении, он спросил, глядя поверх их голов:
— Место приготовили?
— Да, — подтвердил кто-то у них за спиной. Говарда, папу и Катастрофу плотно обступили бодрые люди в желтых комбинезонах и шапках, почему-то все в белых резиновых перчатках.
Бодрые-то они были бодрые, но чем-то сразу напомнили Говарду шайку Рыжика — очень уж неприятно ухмылялись.
— Вот и заприте их там, — велел Эрскин и отвернулся.
Белые резиновые перчатки цепко схватили всех троих. Кто-то посоветовал: «Лучше идите сами, по-хорошему говорю», — и их потащили куда-то по бетонной площадке. Из сапога у Говарда на каждом шагу выплескивалась холодная вонючая жижа.
— Ничего не понимаю! Что происходит? — возмутился папа.
— Стоять! — рыкнул издалека Громила.
Все остановились и обернулись. Эрскин вытянул длинную ручищу, в которой блестел нож, и этим ножом показал на Говарда. Того поволокли обратно вместе с холодной вонючей жижей, выплескивающейся из дырявого сапога.
Громила упер руки в боки и навис над Говардом. — Твой папаша считает — Арчер ни о чем не догадывается. Так вот, передай ему: это он сам ничего не смыслит! Только треплется! Но кое-кому все известно, верно? Будете сидеть взаперти, пока кто-нибудь не захочет признаться и очистить совесть.
«Очистить» — это была такая шутка. Помоечные подчиненные Эрскина дружно захохотали.
— Да, но почему ты такой злой? — спросил Говард.
Эрскин оскалился. Казалось, еще миг — и он метнет в Говарда нож. Но вместо этого он процедил:
— А тебе понравилось бы тридцать лет сидеть в сточной трубе? Тридцать, а не тринадцать!
Остальные думают — тринадцать. Но я знаю, это было проделано дважды. То ли обмишулили, то ли перепутали… Да это неважно. Вы у меня посидите под замком, пока не выясню, как нас провели. Вся ваша семейка сидеть будет. Потом пошлю мусоровоз за вашей мамашей.
Эрскин щелкнул толстыми пальцами, и Говарда вновь потащили прочь.
Говард, конечно, испугался, однако у него хватило присутствия духа отметить, что манера разговаривать у Эрскина изменилась, но не сильно. Может, он так разговорился сейчас, потому что у него накипело?
Эрскин проревел им вслед, как рассерженный медведь, перекрывая топот и шлепанье множества ног:
— Сайкс, пиши слова. Напишешь — выпущу. Нет — сгною!
Похоже, не очень-то ему надо было прикидываться, чтобы изображать Громилу.
