— Почему вы никогда не говорили мне, что я приемыш? — выпалил он.
Папа спокойно посмотрел на него, явно не подозревая, какие недобрые мысли бродят в голове у Говарда.
— Глупо, конечно, было так тянуть… — вздохнул он. — Нам хотелось считать тебя своим родным ребенком, — наверно, поэтому мы и молчали. К тому же мы нашли тебя при столь удивительных обстоятельствах…
Катастрофа тоже съехала с горки под шорох осыпающейся щебенки.
— Там снаружи охранник, — вмешалась она. — Я видела его ноги.
— Какие же пленники без охраны, — кивнул папа. — Эрскин — он такой, не оставит нам ни малейшей лазейки для бегства. Чем больше я размышляю о нем и его поведении все эти дни, тем больше уверяюсь, что он малый настойчивый, а по части упрямства, пожалуй, не хуже меня. — Он тяжко вздохнул и невесело уставился в земляной пол между своих грязных резиновых сапог. — Очень меня тревожит его идея притащить сюда Катриону. Она неважно себя чувствует…
— Эрскин ее побаивается, — успокоил его Говард. — Может, раздумает.
— Ты и правда считаешь, что он способен чего-то бояться? — удивился папа.
— Да, — ответила за брата Катастрофа. — Он ужасно боится Арчера, и еще Шик… ну и маму нашу тоже.
— Расскажи, как вы меня нашли! — напомнил папе Говард.
— Ах да, — спохватился папа. — Это долгая история. Она приключилась в те времена, когда это пальто еще было новехоньким. Была зима, шел сильный снег, и я купил пальто с первой получки в Политехническом. Я взялся за преподавание, потому что дела наши шли неважно: у меня случился творческий кризис, а Катриона сидела без работы, во всяком случае, приличного места найти не могла. Мы оба ужасно тосковали, Катриона хотела детей, а завести их не получалось. В общем, иду я по двору колледжа к Косому проезду, тороплюсь, потому что холод собачий, и вдруг слышу откуда-то тихий-тихий скулеж, скорее писк. Подумать только, я ведь мог не остановиться и не посмотреть, кто это! А это был ты. Новорожденный младенец. Никогда не видывал таких слабеньких, истощенных и бледных до синевы малышей. Потом, когда мы с Катрионой помчались к врачу, он сказал, что тебе от силы день от роду и что если ты выжил в такой холод, значит ты крепыш. А тогда я, конечно, схватил тебя на руки, завернул в пальто — ты совсем закоченел — и бегом домой к Катрионе. Она обозвала меня дураком: надо было сразу ехать к врачу, но, по-моему, обрадовалась, что тоже может поучаствовать. Понимаешь, Катриона прикипела к тебе с первого взгляда. Говорила — у него такая мордочка, такой пушистый затылок! Тебя продержали в больнице месяц, и она навещала тебя каждый день. И все твердила, что мы непременно тебя усыновим, если настоящие родители не объявятся, а они не объявились. Вот мы тебя и усыновили.
Квентин смотрел на Говарда, улыбаясь, но глаза у него оставались серьезными.
— Так оно все и было. И знаешь, Говард, мы ни разу не пожалели об этом. С твоим появлением жизнь у нас постепенно наладилась: я познакомился с Маунтджоем и снова начал писать, а Катриона нашла работу своей мечты. Но не это главное. Главное, что мы тебя обожали. Правда. Ты словно научил нас, как быть счастливыми, с тобой было так здорово! Я знаю, когда ты выяснил правду — когда пришел от Хатауэя словно в воду опущенный. Это ведь он тебе сказал?
— Он хранит архивы, родословные и вообще, — объяснил Говард. — Потому что среди прочего окучивает и их тоже.
От рассказа папы ему стало не по себе и уж точно не полегчало. Ведь настоящие его родители оставили новорожденного младенца зимой на улице! Что тут о них скажешь… слов нет…
— А теперь расскажи, как вы усыновили, ой, то есть удочерили меня! — потребовала Катастрофа.
— Не выйдет, — улыбнулся папа. — Мы тебя не удочеряли. Ты у нас завелась обычным путем. Уж не знаю, чем мы провинились, что заслужили такое наказание.
Катастрофа, разумеется, знала, что она не приемыш, но надеялась — а вдруг?
— Нечестно! — надулась она. — Я тоже хочу быть приемной, так интереснее! А просто родной — скучища!
— Я охотно отдам тебя на удочерение в хорошие руки, — пообещал папа. — Будешь дуться и ворчать — точно отдам.
Катастрофу такой ответ не утешил и не удивил. — Зато ты настоящий отпрыск Хатауэя, — напомнил ей Говард.
— Подумаешь! — фыркнула Катастрофа. Она сердито залезла на верхушку холмика и отвела душу, громко ругая охранника: — Помойка ходячая! Вонючка унитазная! У тебя ноги тубзиком воняют! Какашка двуногая! Какашка липкая, мерзкая, склизкая! — выкрикивала она.
Естественно, охранник не обрадовался. В земляной камере потемнело, когда он присел на корточки и, нагнувшись к решетке, пригрозил:
— Не заткнешься — знаешь что будет? Вытащу решетку и отлупцую тебя!
— А ты-то что здесь забыл? — удивилась Катастрофа.
Не успел охранник договорить, как Говард взлетел на верхушку холмика к Катастрофе, которая повернулась к нему и сообщила:
— Да это никакой не сторож! Это Рыжик!
— Вижу, — ответил Говард и сквозь решетку крикнул Рыжику: — Это тебе Шик сказала, что мы тут?
Каково же было его разочарование, когда Рыжик ответил:
