Говард не выдержал. Он обругал Эрскина гориллой-громилой — это было, конечно, страшно глупо — и попытался его стукнуть. Эрскин выставил локоть и без малейшего труда удержал братца на расстоянии. Потом протянул другую лапищу, выпустив руль, отчего экскаватор закружило по мостовой, и съездил Говарду по уху. Наверно, сам Эрскин считал это шуточным братским тычком, но у Говарда из глаз посыпались искры вроде тех, что летели с проводов. В голове у него загудело, он чуть не упал, и ему показалось, будто громада собора надвигается, нависает над ним и вот-вот рухнет на кабину экскаватора. Они подъехали к воротам церковной ограды, и Говард подумал, что экскаватору нипочем не протиснуться в арку, тем более он еще и ковшом размахивает. Но Эрскин исхитрился и въехал в ворота. Посыпались искры — не у Говарда из глаз и не от Арчерова гнева, а оттого, что металлические бока экскаватора проскрежетали по каменным воротам. Катастрофа заливисто хохотала. Ей все это нравилось.
Экскаватор, лязгая и сотрясаясь, вперевалку покатил по церковному двору, мощенному булыжником. Из прожекторов, подсвечивающих собор по вечерам, все еще сыпались искры и с шипением затухали в лужах, но шаровые молнии на шпиле угасли. Экскаватор со скрипом затормозил у западного входа в собор. Эрскин спрыгнул наземь.
Говард вслед за Катастрофой выбрался из кабины, придерживая пострадавшее ухо, ставшее горячим. Вольно же Эрскину оплеухи отвешивать! Попробовал бы, что такое трижды превращаться в грудного младенца ради космического корабля, так по-другому бы запел!
— Значит, когда мы оба были взрослыми в том огромном доме, ты был Вентурусом? — вспомнила Катастрофа, поднимаясь вместе с Говардом по ступеням собора. — Я знаю твой секрет! Теперь ты будешь меня слушаться, не то я все расскажу маме с папой!
У Говарда неожиданно полегчало на душе. Значит, Катастрофа тогда все-таки узнала его.
— Только попробуй! — пригрозил он. — Вентурус тебе задаст!
Дверь собора была на замке из-за хулиганья и вандалов. Но Эрскина это не остановило. Он вытащил нож, замок покорно щелкнул, дверь отворилась, и Эрскин вошел внутрь. Навстречу ему поспешил приземистый служка.
— Авария. Я электрик, — сообщил Эрскин служке. — По всему городу короткое замыкание.
И, не задерживаясь, размашисто прошагал дальше. Служка, может, и возразил бы, будь Эрскин пониже ростом, а так — побоялся. Говард ощутил, что жар, которым полыхает ухо, растекается по всему лицу. «Ну вот, сейчас снова будет как тогда в Городском совете», — подумал он и обреченно последовал за Эрскином между рядами стульев. Они миновали стайку дам, которые расставляли и прихорашивали цветы у церковной кафедры. Дамы встрепенулись, словно вознамерившись остановить Эрскина, но, осознав, какой он громадный, тут же принялись сосредоточенно восторгаться одной из лилий в букете. Эрскин двинулся дальше.
Торкиля отыскали в боковом приделе. Зная Торкиля и его нрав, Говард ожидал, что придел будет посвящен святому Торкилю, если, конечно, такой существует. Но нет, оказалось, это придел Уединенной Молитвы. Эрскин туда не вошел — замер у входа и с виноватой ухмылкой умостился в нише, которая очень кстати подвернулась у двери.
— Ты с ним лучше сам потолкуй, — шепнул он Говарду.
Тот ответил Эрскину подозрительным взглядом: знаем мы ваши коварные штучки! Эрскин напустил на лицо заискивающее выражение.
— Торкиль меня на дух не выносит, — объяснил он и ухватил за руку Катастрофу, чтобы она тоже не совалась к Торкилю.
Тут уж Говард окончательно убедился: Эрскин хочет втравить его в какую-то передрягу, но в какую именно, пока неясно. Он открыл кованую дверцу в боковой придел и двинулся вперед. Торкиль, казалось, не заметил появления Говарда. Он сидел на алтарных ступенях, облаченный в сутану, и, обхватив колени, понуро глядел в одну точку. Над ним со стен свисали знамена с надписями «Британский легион» и «Союз матерей». Надо же, удивился Говард, субботний вечер, а Торкиль сидит в тишине, вместо того чтобы играть музыку, петь и отплясывать в большой компании. Что-то не похоже на Торкиля! Говарду стало неловко: он понял, что Торкиль хочет побыть один.
Мысли Говарда переключились на то, что он вспомнил о шестерых братьях и сестрах, когда побывал в будущем. К одиночеству стремился не только Торкиль, но и Арчер, и Диллиан. Да и сам он, Вентурус, предпочитал обитать один-одинешенек в своем мраморном храме. Шик подпускала к себе кое-кого, но только подручных, которые были у нее на побегушках. Эрскина окружали его люди в желтых комбинезонах, но и они тоже были подручными. Выходило, что единственным, кто окружил себя равными и не страдал от одиночества, был Хатауэй, и то ему ради этого пришлось переселиться в прошлое. «Вот так семейка, — грустно подумал Говард. — Сидим как сычи, каждый сам по себе, шпионим друг за дружкой, а больше ни с кем не общаемся. Может, я и младенцем дважды становился вовсе не ради космического корабля? А просто от одиночества?» Постепенно Говард начал понимать, что гнетет Торкиля.
