Абдулле хотелось сказать, что в таких цепях даже ходить и то невозможно. Они были ужасно тяжелые. Однако просто поразительно, на какие чудеса способен человек, вдохновленный отрядом суровых солдат. Абдулла бежал — дзынь-клац, дзынь-клац, бряк, — пока с усталым дребезгом не прибыл к подножию величественного трона на возвышении, отделанного холодновато-голубыми и золотыми плитками и увенчанного горой подушек. Там все солдаты встали на одно колено — в почтительном отдалении, как всегда делают наемники-северяне перед тем, кто им платит.
— Пленник Абдулла, господин Султан, — доложил командир отряда.
Абдулла не стал преклонять колени. Он последовал обычаям Занзиба и упал ниц. К тому же он очень устал, и рухнуть со страшным грохотом лицом вниз ему было проще всего. Плиточный пол был чарующе, восхитительно прохладным.
— Пусть этот сын верблюжьих испражнений встанет на колени, — сказал Султан. — Пусть эта тварь смотрит нам в лицо. — Голос его был негромок, но дрожал от гнева.
Один из солдат потянул за цепи, а еще два рванули Абдуллу за руки, так что в конце концов он встал перед Султаном на колени, согнувшись пополам. Солдаты держали Абдуллу в такой позе, и он был этому рад. Иначе он съежился бы от ужаса. Человек, развалившийся на плиточном троне, был жирен, лыс и оброс кустистой полуседой бородой. Он словно бы лениво, а на самом деле яростно похлопывал по подушке какой-то белой матерчатой штуковиной с кисточкой на конце. Именно штуковина с кисточкой и подсказала Абдулле, как крепко он влип. Это был его ночной колпак.
— Что скажешь, пес с навозной кучи? — спросил Султан. — Где моя дочь?
— Понятия не имею, — горько ответил Абдулла.
— Не станешь же ты отрицать, — продолжал Султан, болтая колпаком так, словно это была отрубленная голова, которую он ухватил за волосы, — не станешь же ты
— Еще как стану! — возразил Абдулла. — О высочайший защитник угнетенных, я не стану отрицать ни колпака, ни портретов, хотя должен отметить, что дочь твоя прячет лучше, чем ты ищешь, ибо на самом деле я подарил ей на сто семь картин больше, чем ты обнаружил, — однако я отнюдь не похищал Цветок-в-Ночи. На моих глазах ее уволок огромный отвратительный ифрит. О том, где она сейчас, я имею не большее представление, чем твое небеснейшее сиятельство.
— Нечего сказать, правдоподобная история! — сказал на это Султан. — Ифрит! Тоже мне! Лжец! Презренный червь!
— Клянусь, это правда! — закричал Абдулла. Он впал в такое отчаяние, что слова его больше не заботили. — Принеси любой священный предмет, какой хочешь, и я на нем поклянусь, что это был ифрит! Заколдуй меня так, чтобы я мог говорить только правду, и я скажу то же самое, о могучий сокрушитель преступников. Ибо это правда! А поскольку, вероятно, утрата твоей дочери стала для меня куда большим ударом, нежели для тебя, о великий Султан, слава нашей земли, молю немедля убить меня, избавив от невыносимо горькой жизни!
— Я охотно велю тебя казнить, — согласился султан, — но сначала скажи мне, где она.
— Я же сказал тебе, о диво подлунного мира! — простонал Абдулла. — Я не знаю!
— Уберите его, — очень спокойно приказал Султан коленопреклоненным солдатам. Они с готовностью вскочили и поставили Абдуллу на ноги. — Вызнайте истину пыткой, — добавил Султан. — Когда мы ее найдем, можете его убить, но до того времени пусть живет. Полагаю, очинстанский принц возьмет в жены и вдову, если удвоить приданое.
— Ошибаешься, властелин властелинов! — выдохнул Абдулла, когда солдаты с лязгом тащили его по плиткам. — Я совершенно не представляю себе, куда отправился ифрит, и то, что он уволок ее прежде, чем мы имели хоть какую-то возможность пожениться, — величайшее мое горе!
— Что?! — закричал Султан. — Тащите его обратно!
Солдаты тут же приволокли Абдуллу вместе с цепями назад к выложенному плитками трону, с которого Султан, нагнувшись, свирепо глядел на пленника.
— Неужели мой чистый слух запятнан вестью о том, что ты, мерзавец, даже не женат на моей дочери?! — спросил он.
— Это в точности так, о могущественный монарх, — ответил Абдулла. — Ифрит появился прежде, чем мы успели пожениться.
Султан глядел на него сверху вниз, и на лице его отразилось нечто вроде ужаса.
— Это правда?
