Улыбка ифрита стала шире, что сделало ее еще более неприятной, поскольку при этом обнажилось много необычайно длинных клыков. Он указал вверх громадным заостренным пальцем.
— Что ж, о приземленный искатель приключений, они, разумеется, находятся в замке, который вы видели на закате последние несколько дней, — сказал он. — Как я уже говорил, этот замок раньше принадлежал одному местному волшебнику. Попасть туда будет не так-то просто, а если ты там окажешься, не забывай — я раб своего брата и буду вынужден сражаться против тебя.
— Понятно, — отозвался Абдулла.
Ифрит уперся в землю громадными когтистыми руками и принялся подниматься.
— Должен также отметить, — сказал он, — что ковру приказано не следовать за мной. Могу ли я вас покинуть?
— Нет, стой! — закричал солдат.
В тот же миг Абдулла вспомнил, что забыл узнать еще кое-что, и спросил:
— А как же джинн?
Однако солдат кричал громче и заглушил Абдуллу:
— Стой, ты, чудище! А по какой такой причине этот замок болтается в небе именно здесь, а, зверюга?!
Хазруэль снова улыбнулся и замер, балансируя на одном могучем колене:
— Как это проницательно с твоей стороны, солдат. Конечно, он здесь не просто так. Он здесь потому, что я готовлю похищение дочери короля Ингарии, принцессы Валерии.
— Моей принцессы! — ахнул солдат.
Улыбка Хазруэля обратилась в смех. Он откинул голову и поднялся в туман.
— Сомневаюсь, солдат! Ох сомневаюсь! Этой принцессе от роду всего четыре года! Но хотя тебе от нее никакого проку, от тебя-то, полагаю, мне прок будет. И тебя, и твоего занзибского друга я считаю пешками на моей доске — но пешками в очень выгодной позиции!
— Почему ты так думаешь? — возмутился солдат.
— Потому что вы поможете мне ее похитить! — ответил джинн и, взмахнув крыльями, взмыл в туман, оглушительно хохоча.
— Хотите знать мое мнение? — спросил солдат, мрачно бросая ранец на ковер-самолет. — Этот гад ничем не лучше своего братца — если, конечно, у него
— О, брат у него есть. Ифриты не лгут, — ответил Абдулла. — Только они питают чрезмерную склонность к тому, чтобы относиться к смертным свысока, — даже добрые ифриты. А имя Хазруэля действительно значится в Перечнях Добрых Сил.
— А по первому впечатлению и не скажешь! — заметил солдат. — Куда же подевалась Полночь? Перепугалась, наверное, до смерти.
И он поднял такой шум вокруг поисков Полуночи в кустах, что Абдулла не стал и пытаться втолковать ему основные сведения о джиннах и ифритах, которые любой занзибский ребенок усваивает еще в школе. К тому же он боялся, что солдат прав. Может быть, Хазруэль и принес Семь Клятв, которые позволили ему войти в Воинство Добра, однако его братец предоставил ему прекрасную возможность нарушить все семь. Добрый ли, злой ли, Хазруэль был явно очень доволен собой и сложившимися обстоятельствами.
Абдулла взял бутылку с джинном и поставил ее на ковер. Бутылка тут же повалилась набок и покатилась.
— Осторожнее! — закричал из нее джинн. — На этом я не полечу! Вы думаете, почему я с него свалился? Да потому что боюсь высоты!
— Опять ты за свое! — приструнил его солдат. Вокруг его руки обвилась Полночь, она отбивалась, кусалась и царапалась и вообще всеми силами показывала, что кошки и ковры-самолеты — непримиримые враги. Это само по себе могло испортить настроение кому угодно, но Абдулла понимал — мрачность солдата объясняется в основном тем, что принцессе Валерии, как выяснилось, всего-то четыре года. Солдат мечтал стать женихом принцессы Валерии. А теперь, естественно, он чувствовал себя страшно глупо.
Абдулла ухватил бутылку с джинном — очень крепко — и устроился на ковре. Из деликатности он ничего не сказал о споре с солдатом, хотя было совершенно очевидно, что спор он выиграл без всяких натяжек. Да, ковер они себе вернули, но, поскольку ему запретили следовать за ифритом, пользы от него для спасения Цветка-в-Ночи не будет никакой.
После длительного сражения солдату удалось более или менее надежно пристроить на ковер и себя, и Полночь, и свою шляпу с Шустриком-Быстриком.
— Приказывайте, — велел он. Смуглое его лицо побагровело.
Абдулла всхрапнул. Ковер плавно поднялся в воздух, отчего Полночь принялась выть и отбиваться, а бутылка в руках Абдуллы дрогнула.
— О изящное кружево чар, — сказал Абдулла, — о ковер колдовской красы, молю тебя на умеренной скорости двинуться в сторону Кингсбери, но при этом пусть величайшая мудрость, вплетенная в твою ткань, позаботится о том, чтобы нас никто не увидел.
Ковер послушно поднялся сквозь туман, направляясь вверх и к югу. Солдат сжал Полночь в руках. Из бутылки донесся дрожащий хриплый голос:
— А что, обязательно было так беззастенчиво его улещивать?
— Этот ковер, — отвечал Абдулла, — в отличие от тебя, напоен чарами столь утонченными и чистыми, что внимает лишь самым цветистым речам. В душе он — поэт среди ковров.
