Абдулла упал на одно колено и вцепился в могучую лапу, сжимавшую пистолет. Это была очень могучая лапа. Вырвать из нее пистолет Абдулла никак не мог. Он мог лишь вцепиться в нее и мотаться туда-сюда, сокрушая все кругом, потому что лапа пыталась его стряхнуть. Солдат рядом с Абдуллой тоже мотался туда-сюда. Кабул Акба был на диво силен. Болтаясь в разные стороны, Абдулла попытался ухватить один разбойничий палец и отогнуть его от пистолета. Но на это Кабул Акба взревел и вскочил, а Абдулла отлетел в сторону, причем ковер каким-то образом оказался обернут вокруг него самого, а не вокруг Кабула Акбы. Солдат держался. Он держался несмотря на то, что Кабул Акба продолжал подниматься, рыча и рокоча, словно падающий небосвод, а солдату теперь приходилось держать его не за плечи, а за пояс, а потом за колени. Кабул Акба взревел громоподобным голосом, поднялся еще выше, став еще больше, и вот уже ноги у него так раздулись, что обхватить их разом было невозможно, и солдат сполз вниз, угрюмо вцепившись в голень под широченным коленом. Нога попыталась пинком сбросить солдата, но ничего у нее не вышло. После чего Кабул Акба распростер огромные кожистые крылья и попытался улететь. Однако солдат все держался, хотя и сполз еще ниже.
Абдулла глядел на все это, пытаясь выбраться из-под ковра. Еще он заметил, как Полночь высится над Шустриком-Быстриком, защищая его, — она стала даже больше, чем когда пугала полицейских. Но даже этого было мало. Кабул Акба превратился в громадного ифрита — прямо-таки громаднейшего из громадных. Верхняя его половина терялась в тумане, вихрившемся под ударами громадных крыльев, а взлететь ифрит не мог, поскольку солдат якорем повис на его чудовищной когтистой ноге.
— Говори же, о громаднейший из громадных! — крикнул Абдулла в туман. — Семью Великими Печатями заклинаю тебя — довольно сражаться, говори!
Ифрит перестал реветь и прекратил яростно махать крыльями.
— Ты меня заклинаешь, смертный? — прогрохотал сверху гневный голос.
— Да, заклинаю! — ответил Абдулла. — Отвечай, что ты делал с моим ковром в обличье презреннейшего из кочевников! Ты нанес мне оскорбление по меньшей мере дважды!
— Хорошо, — сказал ифрит. Он принялся тяжеловесно сгибать колени.
— Можно отпустить, — сказал Абдулла солдату, который не знал законов, повелевающих джиннами и ифритами, и по-прежнему держался за могучую ступню. — Теперь он обязан остаться здесь и ответить на мои вопросы.
Солдат осторожно отпустил ифрита и вытер пот с лица. Ифрит сложил крылья и встал на колени, но даже на коленях он был высотой с дом, а его лицо, проступавшее сквозь туман, оказалось просто ужаснее некуда. Абдулла еще раз бросил взгляд на Полночь, которая снова стала обычного размера и метнулась в кусты, унося за шкирку болтающегося Шустрика-Быстрика. Однако отвлечься от лица ифрита было невозможно. Абдулла уже видел, хоть и очень недолго, этот пустой карий взгляд и золотое кольцо в крючковатом носу — когда на его глазах в саду похитили Цветок-в-Ночи.
— Поправка, — сказал Абдулла. — Ты оскорбил меня трижды.
— А, гораздо больше, — угодливо прогрохотал ифрит. — Так много раз, что я сбился со счета.
При этих словах Абдулла неожиданно для себя сердито скрестил руки на груди:
— Объяснись.
— Охотно, — отвечал ифрит. — По правде говоря, я надеялся, что кто-нибудь меня спросит, хотя и полагал, что ждать расспросов следует скорее от герцога Фарктанского или троих таякских принцев-соперников, а не от тебя. Однако никто, кроме вас, не проявил достаточного рвения, что меня несколько удивляет, поскольку ни один из вас не был крупной ставкой в моей игре. Знай же, что я — один из величайших в сонмище Добрых Ифритов и имя мое Хазруэль.
— Вот уж не знал, что бывают добрые ифриты, — заметил солдат.
— Бывают, о несведущий северянин, — заверил его Абдулла. — Я слышал упоминание этого имени в ряду тех, что соседствуют едва ли не с ангелами.
Ифрит нахмурился — неприятное было зрелище.
— О несведущий негоциант, — прогрохотал он, — я куда выше некоторых ангелов. Знай же, что у меня в подчинении находится около двух сотен ангелов низшего чина. Они охраняют вход в мой замок.
Абдулла по-прежнему стоял, скрестив руки, и еще притопнул ногой.
— Тем более тебе следует объяснить, — сказал он, — почему ты поступал со мной отнюдь не по-ангельски!
— Вина в этом не моя, смертный, — ответил ифрит. — Меня побуждала крайняя необходимость. Пойми и прости. Знай же, что моя матушка, Дазра из Великих Духов, в минуту слабости примерно двадцать лет назад отдалась одному джинну из Воинства Зла. Затем она произвела на свет моего брата Дальциэля, который родился слабым, бледным и недоразвитым, поскольку Добро и Зло смешиваются плохо. Матушка не выносила его вида и отдала его мне на воспитание. Я же окружил его всяческой заботой. Так что нетрудно представить себе мой ужас и горе, когда оказалось, что он унаследовал природу своего Злого Предка. Войдя в возраст, он первым делом украл мою жизнь и спрятал ее, сделав меня таким образом своим рабом.
