— А почему вы так решили? — спросил Абдулла.
— Потому что он всех ненавидит, — ответил солдат. — Может быть, это в его натуре, хотя, осмелюсь заметить, заключение в бутылке его вряд ли исправит. Но не забывайте: что бы он там ни чувствовал, желания ваши он исправно исполняет. К чему же осложнять себе жизнь только для того, чтобы досадить джинну? Почему не загадать самое полезное и своевременное из всех возможных желаний, получить то, что нужно вам, и смириться со всеми нежелательными последствиями? По зрелом размышлении мне кажется — что бы ни учинил этот джинн со своей страстью все обращать во зло, — лучше всего пожелать, чтобы вам вернули ковер-самолет.
Пока солдат говорил, Полночь взобралась Абдулле на колени и принялась, мурлыча, тереться о его щеку, чем немало его поразила. Абдулла был вынужден признать, что польщен. Раньше Полночь исключительно допекала его — как и джинн, и солдат, не говоря уже о Судьбе.
— Если я пожелаю ковер, — заметил он, — то готов поспорить, что несчастья, которые пошлет нам джинн, с лихвой перевесят пользу, которую мы от него получим.
— Спорите? — обрадовался солдат. — До смерти люблю поспорить. Спорим на золотой, что от ковра будет больше пользы, чем неприятностей?
— Пожалуйста, — отвечал Абдулла. — И снова все выходит по-вашему. Не устаю поражаться, друг мой, почему вас не повысили в чине до командующего этой вашей армией.
— И я, — кивнул солдат. — Из меня бы вышел отличный генерал.
На следующее утро они проснулись в густом тумане. Кругом было сыро и бело, и за ближайшими кустами ничего не было видно. Полночь, дрожа, прижалась к Абдулле. Когда Абдулла поставил перед собой бутылку с джинном, вид у сосуда был донельзя обиженный — даже против обычного.
— Выходи, — сказал Абдулла. — Мне надо загадать желание.
— Я могу удовлетворить его прямо отсюда, — гулко заявил джинн. — Ненавижу эту сырость.
— Отлично, — отвечал Абдулла. — Хочу получить обратно мой ковер-самолет.
— Готово, — сказал на это джинн. — И пусть это отучит тебя заключать глупые пари!
Некоторое время Абдулла выжидательно оглядывался, но ничего не происходило. Затем Полночь вскочила. Из солдатского ранца показалась мордочка Шустрика-Быстрика, уши у которого так и развернулись к югу. Поглядев в ту сторону, Абдулла решил было, что слышит легчайший шепот, какой производит ветер или что-то рассекающее туман. Вскоре туман всколыхнулся — снова и снова, все сильнее. Ковер серым пятном возник над головой и спланировал на землю рядом с Абдуллой.
На ковре был пассажир. Свернувшись калачиком, на нем мирно спал разбойного вида мужчина с большими усами. Крючковатый нос вжимался в ковер, однако Абдулла разглядел золотое кольцо, полускрытое усами и грязным головным покрывалом. В одной руке мужчина сжимал инкрустированный серебром пистолет. Не оставалось никаких сомнений в том, что это снова Кабул Акба.
— Кажется, я выиграл спор, — прошептал Абдулла.
Разбойник шевельнулся и сердито забормотал — то ли из-за этого тихого шепота, то ли из-за холодной сырости. Солдат прижал палец к губам и замотал головой. Абдулла кивнул. Если бы он был один, то ломал бы себе голову, что же теперь делать, однако в обществе солдата он чувствовал себя едва ли не ровней Кабулу Акбе. Абдулла тихонько всхрапнул и шепнул ковру:
— Выбирайся из-под этого человека и повисни в воздухе передо мной.
По краю ковра пробежала дрожь. Абдулла видел, что он пытается повиноваться. Ковер сильно дернулся, однако было очевидно, что Кабул Акба слишком тяжелый и выскользнуть из-под него невозможно. Тогда ковер решил попробовать по-другому. Он на несколько дюймов приподнялся в воздух, и не успел Абдулла понять, что он собирается делать, как ковер выскочил из-под спящего разбойника.
— Не надо! — ахнул Абдулла, но опоздал. Кабул Акба грянулся оземь и проснулся. Он сел, потрясая пистолетом и крича что-то на непонятном языке.
Солдат ловко, хотя и без особой спешки, взял зависший в воздухе ковер и обернул его вокруг головы Кабула Акбы.
— Пистолет у него заберите, — велел он, удерживая отбивавшегося разбойника обеими руками.
