Великая вещь. Честь — это верность тем принципам, в которые ты уверовал. Почему в окопах, например, Второй мировой войны дольше всех держались не усатые рабочие и не колхозники с простыми деревенскими лицами, а интеллигенты-очкарики? Потому что, в отличие от рабочих и колхозников, которые думали только о том, чтобы выжить, у интеллигента-очкарика было понятие чести. Иногда ложное, но оно заставляло его не бежать.
Уже сказанное: не будь сволочью, а остальное приложится. Ну и, кстати говоря, это ценится в лагере. Простые, суровые и честные установки: не стучи, фильтруй базар, сказал — сделал, обещал — выполнил.
Довольно рано. Вообще, непонятно откуда все является. Возможно, из прочитанных книг. Я читатель патологический. Но нельзя сказать, что в определенный момент я понял, что такое честь. Все накапливается внутри. А откуда появилось во мне диссидентское начало? Отца у меня не было. Никто мне не подсказывал со стороны. Но почему-то появилось еще в 16 лет.
Знаете, ничего особенного я не видел.
Было много страшного, «нормально» страшного, но не ужасного.
Хорошо, а что было самое страшное из этого «нормально» страшного?
Я бы сказал так. В 1963-м меня вдруг из лагеря строгого режима перевели в лагерь особо строгого режима. Одели в форму полосатую, за что нас называли «хрущевские моряки». И это, я вам скажу, был страшный лагерь. Голодный безмерно. За 11 месяцев, что я там пробыл, у нас расстреляли 13 человек. Например, тех, кто отрезал себе уши, выкалывал на них «подарок съезду», бросал через забор или накалывал на лбу «Раб КПСС». Или даже тех, кто назвал стукача стукачом, — считалось, что он терроризировал человека, вставшего на путь исправления. То есть расстреливали за ерунду. При этом трое или четверо человек покончили с собой. Один из них, я помню, на крыше за провода схватился. Потому что был дикий голод.
Там сидела масса интересных людей, значимых крупных фигур. В частности украинский кардинал Иосиф Слипый, которого освободили благодаря вмешательству папы римского Иоанна XXIII. Но при этом мы сидели вместе с настоящими уголовниками. У меня в камере сидело три вора общесоюзного значения, не игрушечные зэки, а авторитеты. При этом всего в камере сидело 15 человек, буквально друг на друге лежали. И летом был ужас: жара, комары, вокруг творилось черт-те что. Но было ли это страшно? Хрен его знает. Мне почему-то нет.
Ну, естественно, я же не на Запад собирался, а в лагерь.
В смысле, я игрушка Бога?
Я не знаю, я за Бога не могу думать и решать.
Я так не думаю. Я думаю, что Бог ко мне благоволил всегда. Я иногда чувствовал некую наводящую руку, которая не давала мне оступиться. И держала меня в сложных ситуациях. Есть несколько максим, которые я усвоил в лагере, выработал сам для себя. Одна из них гласит: «В столкновении с противником помни, что он боится больше тебя». Сказать себе, что я не боюсь, значит обманывать себя. Я боюсь. Но надо помнить, что он тоже сосредоточен на своем внутреннем состоянии и внутренней дрожи. И он боится больше тебя. Как только ты это поймешь, враг, как правило, отступает. Вторая максима, которая для меня тоже чрезвычайно важна, помогает разбираться во всяких сложных, двусмысленных житейских ситуациях. Она связана с историей одного украинца, который находился со мной в камере смертников. Перед этим он уже отсидел 10 лет за коллаборационизм, за сотрудничество с немцами во время войны. Его отпустили, а потом, как бывает, через несколько лет местный КГБ поднял еще какой-то эпизод из его истории. И его приговорили к смерти. Кстати, даже расстреляли. Вот он мне говорил все время: «Ну, слушай, когда под автоматами немецкими стоишь, или ты стреляешь, или в тебя стреляют. Да, убивал евреев. А куда денешься? Зато я вот в 1943 году одного еврейского мальчика спас. А в 1944-м одному партизану помог бежать из лагеря». И после таких разговоров я родил следующую максиму: «За то, что мальчика еврейского спас и партизану помог, тебе медаль на грудь. А за то, что расстреливал евреев, — на виселицу. Так и виси с медалью».
