У меня их много, конечно, но я слишком рефлексивный человек для того, чтобы нарастить непробиваемую маску. Собственно, рефлексия и подбор слов для нее — это все, чем я занимаюсь, ничего больше.
Знаете, как у Успенского: крокодил Гена работал в зоопарке крокодилом. Вот я иногда работаю Шендеровичем, иногда я телезвезда.
У актеров есть такая фраза — «забыл разгримироваться». Например, человек сыграл Гамлета, вышел из театра, идет по улице, общается с кем-то, а все Гамлет. Плохо, когда забываешь разгримироваться, так телезвездой и живешь. А в остальном это работа, надо к этому относиться без кокетства. Сталевар надевает защитную маску, и актер надевает защитную маску. Это нормально.
5 лет, девочка: «А чем же мне похвастаться?» Чем бы вы похвастались, Виктор? Имеется в виду то, чем вы гордитесь, что вам удалось хорошо сделать.
Чем бы похвастаться… Не знаю, правда. Я не кокетничаю и не играю в скромность, но просто жизнь моя сложилась таким счастливым образом — и вот этим нужно похвастаться, — что меня сводило с талантливыми, сильными, замечательными людьми, иногда с гениями. Горин, Гердт, Полунин, Норштейн, Жванецкий — когда ты видишь, как они себя ведут, то уже растопыривать пальцы самому просто не получается, ну смешно. Самая высшая похвала, которую я слышал от Гердта по отношению к его ролям: «Кажется, это было вполне пристойно, без позора». Про какую-то звездную роль, про спектакль «Костюмер», совершенно гениальный, он говорил: «Там было несколько подлинных секунд». Когда ты видишь такую оценку, такое существование человека, то после этого хвастаться чем-то…
Мопассан же написал, как какой-то моряк перед смертью говорил: «Кажется, я был неплохим моряком». У меня есть несколько текстов, которые не привязаны к злобе дня и за которые мне не стыдно, скажем так. И я надеюсь, что они останутся, что их будут читать, люди будут смеяться.
Аристотель говорил: «Комическое — в несоответствии». Тот смех, который кажется мне воздухом человеческой жизни, — это реакция человека на наше несоответствие идеалу. На несовершенство себя, на несовершенство мира. Тогда это осмысленный смех. Можно рассмеяться над тем, что человек поскользнулся и упал в лужу. Но именно то, над чем человек смеется, прямо указывает на его интеллект и этику. Скажи мне, над чем смеешься, и я скажу тебе, кто ты.
Когда человек смеется над собой, у него есть шанс на то, чтобы стать немножко лучше. И в этом смысле смех — чрезвычайно целебное, полезное, просто терапевтически важное занятие.
Терапия, конечно. Почему так опасен мрачный человек? Не просто неприятен в застолье, нет, он по-настоящему опасен. Помните у Ильфа и Петрова: «Какие смешки в реконструктивный период?» Но мы знаем, чем закончился этот реконструктивный период и сколько крови пролили серьезные люди. Человек усмехнувшийся в любом случае понимает, что ничто не стоит пролитой крови, никакая идеология.
В широком смысле талант — это то, что отличает человека от животного.
Вопрос терминологии. Божественная, конечно.
Договариваемся о терминах. Я атеист, я верю в высшую нервную деятельность.
Это означает, что я, как и многие до меня, от Спинозы до академика инзбурга, не нахожу в природе места, где может существовать Бог.
Нигде, кроме собственного серого вещества. Все боги сооружены нашей психикой, которая пытается каким-то образом адаптировать этот огромный мир.
Я не теолог и не философ, я не способен дискутировать на эти темы. Я говорю о своем ощущении. Когда мы говорим про Бога и дьявола, мы понимаем примерно одно и то же. Не уточняя: мусульманин ты, атеист, христианин и так далее. В этом смысле, когда я говорю «божественный рисунок», «божественно одаренный человек», я подразумеваю, что речь идет об этике, о правилах.
Конечно. Человеческая этика многократно сформулирована разными религиозными системами. Тем не менее во всех религиозных системах есть представления о добре и зле, и оно есть вне религиозных систем. Это называется «этика». Что есть хорошо, что плохо. Что можно, что нельзя. Не делай другому то, чего не хочешь для себя.
