Детство полностью

– «А это знаменитая Красная мельница! Проще говоря, бордель!» – с видом знатока пояснил Пётр.

– «А ты откуда знаешь? Бывал, что ли?!» – поддела жена мужа за самое живое.

– «Нет! Но об этом все знают! Это же всемирно известное злачное заведение – мюзик-холл, а в общем-то кабаре!» – чуть смущённо оправдался Пётр.

– А вообще-то неплохо было бы туда как-нибудь сходить! Только дорого! Там наверно такие бабы?! – про себя тайно всё же помечтал он.

– «Петь, а давай сфотографируем!» – вдруг попросила Алевтина.

– «Да нет! Ну, зачем? Потом самим стыдно будет, когда люди начнут спрашивать, что и для чего!» – пытался уклониться муж.

Но жена была настойчивей и Пётр уступил.

– «Ну, раз ты так хочешь – на! Сама снимай!» – разрешил он.

Алевтина вышла на площадь и пару раз щёлкнула затвором ФЭДа.

– «Ну, что? Добилась своего?!» – забрал у жены фотоаппарат Пётр.

Затем супруги повернули на улицу Бланш, по которой дошли до сквера на площади перед церковью Святой Троицы, затем, повернув направо, – на улицу Сен-Лазар, преходящую в улицу де ля Пепиньер.

Свернув с неё налево на бульвар Малезерба, они дошли до знакомой церкви Мадлен.

– «Петь, что-то нам с тобой сегодня одни церкви попадаются?! К чему бы это?» – вдруг спросила Алевтина, когда они по улице Руаяль вышли к Луксорскому обелиску.

– «Так они здесь на каждом шагу!» – чуть раздражённо ответил уже подуставший муж.

– «Да уж! Даже церковь с нашим названием Святой Троицы есть!».

– «И не только! Здесь даже есть мост Александра третьего! Пойдём, он тут рядом!» – взял он жену под локоть, поворачивая направо на набережную Сены, и осматриваясь – нет ли за ними слежки.

– «Так мы же с тобой раньше переходили по мосту Согласия – там ближе!» – возразила, было, повернувшаяся влево Алевтина.

Но резкий порыв холодного ветра вдоль реки заставил её отвернуться, и прикрыть горло, слегка поёжившись.

– «Да ближе! Так этот следующий! Это же самый красивый мост в Париже! Его построили на наши деньги и ему уже пятьдесят лет!» – кивнул Пётр на маячивший в темноте мост.

Он даже хотел сфотографировать его, но было уже темно и холодно.

– Ладно, в другой раз, днём! – решил Кочет.

И Алевтина согласилась, хотя на ветру уже изрядно промёрзла.

На подходе к мосту по его сторонам стояли постаменты со львами и возвышались счетверённые колонны, на которых красовались будто бы взлетающие с них бронзовые фигуры Пегасов, удерживаемые спешившимися всадниками.

На ближней к Кочетам колонне они обозначали искусство, а на стоящей через дорогу – науку.

А в середине мостовой арки красовалась медная нимфа Невы с гербом Российской империи.

Весь мост, отделанный декоративными фигурами ангелочков, нимф, пегасов, диковинных животных и барельефов с человеческими лицами завлекал своим изяществом, так как в сумерках, как супруги не всматривались, всё это было плохо различимо. Как и плохо были сейчас различимы прохожие на улицах. Кочет опять обернулся, но ничего подозрительного опять не увидел.

Разумный Пётр Петрович прекрасно понимал, что нельзя грубо проверяться от слежки. Ведь тогда на него падёт подозрение, что он разведчик и с ним начнут работать более активно, изощрённее и изобретательнее. Лучше показаться простачком, эдаким очкариком-интеллигентом, просто каким-нибудь референтом-переводчиком, аналитиком в конце концов, коим он, кстати взаправду и был.

И эта хитрость тут же обошлась ему боком, а скорее не ему, а его жене Алевтине.

– «Аль! А этот мост называется ещё и мостом любви! Если на нём поцеловаться, то всё будет у влюблённых хорошо!» – неожиданно одной рукой привлёк он жену к себе, крепко целуя в губы.

Довольный и расслабленный Кочет в этот момент опять, теперь уже по свежей привычке, обернулся, отпустив жену. А та, разворачиваясь и отступая, неудачно поставила ногу на скользкий бордюр тротуара и, поскользнувшись, резко упала на спину, но чуть на бок. А Пётр от неожиданности не удержал крупную женщину, со всего маху ударившуюся о заснеженный асфальт.