— Отстань-ка! — налетев, толкаю в грудь ширмача. — Не замай земляков!
Тот хоть и постарше, мало что не пятнадцать, а отступает. За мной самонастоящие разбойники стоят. Дружим с ими, значицца. И на кулачках, опять же, умею.
Я в первые дни на Хитровке ух как подрался-то! Чуть не десять раз, да не с годками, а всё с мальчишками постарше. Одного только не побил, а сам колотушек отхватил. Но отхватил-то вроде как и я, ан рёбра целые и голова не гудит, а ён об лобешник мой да локти руку сломал. Хваталку, значицца. Не сразу и вскрылось-то, не заметил ён в горячке.
Теперя всё, не трогают. От людёв сурьёзных разбойники защищают, значицца. А с мальчишками сам, взрослые в таки дела не лезут. Ну вот и справился сам.
— Твои, Конёк? Не признал!
— Не признал, — ворчу для порядку и тяну земляков до комнаты. — Как же!
Мужики посмеиваются и вроде как шутейно, а слухают меня.
— Конёк, ишь ты! — посмеивается один. — Пошто так?
— А бью как копытом. — Отвечаю, не забывая оглядываться, — и свинчатки никакой не надобно.
Всё, довёл! В комнате сразу становится шумно и немного душно. Мужики умываются, поливают друг другу над ведром, да байки травят. Потом едим, и я вместе со всеми, как взрослый.
Хотя почему «как»? Взрослый и есть! Пятачок за место на нарах сам зарабатываю, в общий котёл всяко-разное вношу. Когда денюжку, а когда и вот так, как сёдни – печево. Добытчик!
И пусть Ванька кликушествует, что токмо на Великий Пост так хорошо, как сейчас, я могу зарабатывать. Пусть! Неделю всего на Хитровке, ан не в огольцах, а своими силами кормлюсь. Справлюсь.
После ужина мужики посидели немного, обсуждая день и сёрбая кипяток. Потом подымили махрой и почти все легли спать, ворочаясь на подстеленных на нарах тряпках. Несколько, самых молодых и азартных, с часок поиграли в карты, переговариваясь негромко.
Залез наверх и я. На втором етаже мужики спать не любят, так что просторней. Вольготно раскинуться можно! Только что душно, да дым табашный под потолком собирается.
Поворочавшись немного и раздавив несколько клопов, вздыхаю щасливо. А жизня-то налаживается!
— Утро! Подымайся, народ! — мужики сонно заворочались на нарах, а Иван Ильич затеребонькал слегонца уполовником по чугуниевому котлу, подымая крышку. Зеваю, сонно потягиваясь и принюхиваясь, скинув с себя тряпьё и сев на нарах. Запахи… ух!
— Гусачника[42] с утра саморанешнего перехватил! — похвалялся Иван Ильич важно, мешая в котле. — Ливера понабрал, да штей и сварил!
Ворча и позёвывая, мужики потянулись к котлу с мисками.
— Скусно! — похвалил один из старших мужиков, попробовав и расправив лохматые сивые усы, нависающие надо ртом. — Не всякая баба такие шти сварит!
— Обабишься скоро! — загоготали добродушно мужики помоложе.
— Никшните! — остудил их Иван Ильич грозно. — Никак в обжорках исть захотели, кровные свои переплачивая? То-то! Сами кашеваром оставили постоянным, хучь и выздоровел уже, теперя не пищите! Нравится хлёбово, хотца скусно и подешевше исть, так и не дразнитеся.
— Так их! — одобрил сивоусый Пахом Митрич. — А то ишь! Тута мяса мало что не половина, да капуста, да пшено! Сытно так, что до самого вечору брюхо урчать не будет, а ишшо и скусно. А они того! Выкобениваются! В армии кашевар первый опосля унтера, а уж ефрейтор какой так и вовсе – со всем уважением к иму подходит.
— Да мы шутейно! — засмущалися мужики. — Ты извини, Ильич – не со зла то, а сдуру!
— То-то! — Иван Ильич расправил плечи. — Ну, подходи, народ! Кому мало будет, так опосля подойдёте ишшо, я лишку наготовил, на пузени ваши бездонные!
Подошёл и я вместе со всеми – как равный, ибо свою денюжки тожить сдаю в общий котёл. Добытчик! А значицца, взрослый почти мужик, только что усы не растут. Иван Ильич щедро наложил ажно до самых краёв, чуть не с напупинкой. Отойдя чуть, губами снимаю юшку, чтобы под ноги не расплескалося.
— Скуснотища! — хвалю дядьку от всей душеньки и отхожу в сторону, присаживаясь на нары. Миску на колени, подстелив тряпицу. Черпаю ложкой то капусту с юшкой и пшеном, то ливер, и ем, отдуваяся. Скусно и сытно – страсть! Я так сытно, как здеся, на Хитровке, и не едал никогда. Шутка ли, кажный день по два раза цельную миску наливают, да таку здоровенную, что ажно заталкивать в себя приходится, чтоб вместилося.
То шти, то кулеш, кашу вон давеча грешневую ели. С маслом! И хлеба ржаного кажный раз – кусище почти с фунт, я и половинку одолеть не в силах, с такой-то мисищей. За пазуху прячу, да потом и доедаю. Сытно! Не жисть, а скаска!
Потом ишшо иван-чая кажному – сколько влезет, хоть усцысь потом. Некоторые лакомки сахар достают, но на таких осуждающе смотрят. Балованные!
Посидели мужики, надымили махрой, да и побрели по работам. А мне рано пока. Оно ведь как? У кого прислужники есть или сами всё делают, так оне с утра всё по хозяйству и выполняют. А если кто почти из господ, так те ленивы, позже встают. Ну или прихворал если кто. Вот тута и я руки свои предлагаю, значицца. А ведь попервой ух как ноги бил! Все проулки оббегать пыталси.
