— Ну что, помощник? — улыбнулся Иван Ильич. — Помогёшь или сразу побегишь?
— Помогу, дяденька!
Оно ить и не тяжело работу бабскую делать, ан не отлучишься-то далеко от комнаты. Портяночники, они такие! Хорошо ишшо, что мы по соседству с такими же мужиками живём, а не с ворьём, значицца, но всё едино. В любую щель пролазят, сволота такая! Как клопы.
Само важное – воды натаскать. Оно ить дяденька отлучиться далеко не может, а её много надобно. Посуду помыть, умыться с утра да в вечор. Оно вроде и немножечко, а мужиков почитай тридцать душ. Кажному по чуть, вот тебе и вот!
— Такое сегодня снилося, ну смех и грех! — меня ажно распирает, так рассказать хотится. Так-то, при мужиках, стесняюся – ну как на смех подымут, зубоскалы? А Иван Ильич, он мущщина сурьёзный, не балаболистый.
— Ну-ка! — не переставая отшкрябывать в тазу мисы, заинтересовался дяденька.
— Вроде как я, но взрослый совсем, — начинаю взахлёб. — Лет двадцать поди. И здоровый! Жилистый, но плечи – во!
Руками показываю плечи, отводя их мало что не на аршин[43] от своих.
— И танцую с дружками посерёд города незнакомого.
— Не Москва?
— Не! — мотаю головой. — Чужинцев много, то исть совсем чужинцев – арапов всяких да турок с китайцами. И одет я чудно, в рубаху без рукавов. А народ-то не плювается бесстыдству такому, а смотрит и хлопает, да денюжку даёт.
— Ишь ты! — качнул головой дяденька. — Коленца-то хоть помнишь?
— А как же!
Хучь и сыт так, что брюхо под завязку, ажно у самого горла стоит, а показать могу.
— Ишь ты, — Иван Ильич удивлён. — А ишшо?
Коленца непростые, многие и показать-то не могу – так, словами ишшо объясняю.
— В кои-то веки что дельное приснилось, — пушит бороду дяденька, — а то ране всё больше хрень всякая, забавки одни про телеги самобеглые.
— А это не забавка?
Дяденька протягивает руку и закрывает мне рот. Только тогда и понял, что с открытым, стоял, ну совсем как маленький! Ажно запунцовел.
— Забавка, — дядька садится на нары, обтирая руки о подол домотканой рубахи, — но така… пользительная. Коленца-то незнакомые да антиресные. Научиться коль выкаблучиваться, так недурственно будет. На селе у нас плясунов завсегда приглашали хучь на свадьбы, хучь куда. Худо ли, погостевать-повеселиться, скусно поисть да бражкой запить? В городе-то ишшо интересней должно быть.
Иван Ильич пушит бороду и молчит долго, морща лоб.
— Вот что… слыхивал я, что певунов и плясунов первеющих купцы загулявшие любят с собой таскать. Кормят-поят, да поговаривают – денюжку дают. А?! Оно конечно не ремесло, ан кормит, и поговаривают – не худо. Здеся главное – к винищу-то не привыкнуть!
Ишь! Озадачившись, сажуся думать. Слыхал я плясунах да певунах, которых рублёвиками одаривают, но чтоб сам… Ха! А почему и нет? Кулачник я хороший, и не потому, что здоровый очень, а вёрткий и быстрый, ну чисто горностай. И ухватки отрабатываю потому шта. Может, и коленца плясовые тоже? А?!
— Егорка! — никак знакомый голос?
— Мишка! Пономарёнок!
Стоит поодаль от входа, приплясывает в валенках стареньких да одёжке худой, что для дел по хозяйству приберегал. Так обрадовался дружку, что ажно обнялися.
— Я тебя какой день выглядываю, — рассказывал он, вцепившись в рукав и опасливо поглядывая по сторонам. Публика здеся такая, оглянуться не успеешь, как с вывернутыми карманами очухаешься, и енто если повезёт! Многие и вовсе не очухиваются, значицца, ты здеся как? Совсем плохо?
— А давай в гости? Чаем напою! С сахаром!
Важничая немножечко, провёл Мишку к себе. Только по дорожке раз остановилися, чтоб он посцал-то, а не в штаны напрудил.
— Дружок-то мой, значицца, — представляю его Ивану Ильичу по всем правилам вежества. — Мишкой звать. Портняжка будущий.
— Ишь ты? — дяденька протягивает руку, пожимая. — Хороший дружок, раз сюды сунуться не побоялся. А я Иван Ильич, земляк Егорки и егойного отца знакомец.
Расслабился Пономарёнок, ну да оно и понятно. Земляк всё ж, не абы кто. Да ещё и отца знавал, это почти што сродственник, особливо когда в Москве встретилися.
Заради такого дела чай достал, чуть не полфунта по случаю досталися. Шуганул портяночников от извощика знакомого, когда тот выпимши был, так тот потом спитым[44] чаем и отдарился. Честь по чести, в коробочке красивой, берестяной.
Балую я себя иногда!
Иван Ильич кипятку поставил да чай заварил. Попили с сахаром, что мне в тот раз разбойники знакомые с собой в карманы насували. Дяденька с нами одну чашку для вежества испил, ну и Понамарёнка расспросил заодно житье-бытье. Потом отошёл, значицца, и мы уже вдвоем сидели, ну чисто взрослые из господ!
— Хорошо устроился-то, — без зависти говорит Мишка, — никак враки всё, что на Хитровке пропащие совсем?
— Не врут, — мотаю головой так, что мало не отрывается, — и ты сюда вдругорядь не ходи! Сейчас, перед летом, калуны[45] новых попрошаек себе набирают. Старые-то за зиму повымерзли. Могут и того…
— А вот и не боюся! — хорохорится Пономарёнок.
— Я вот боюся! — Мишка затихает – понимает, что всё сурьёзно. — Хучь и боец кулачный, ан среди годков, взрослых-то не побью.
— А мастера свово? — не удерживается дружок.
