— Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволения.
Хором так, дружно, заученно. Отомолилися, лбы перекрестили, и сели по команде. Хлёбово разлили… ну хлёбово как есть! На Хитровке ишшо постараться нужно, штоб помои такие найти. Тухлинка, особенно мясная, никово не удивит – привышно. Но здеся?!
Крупы горстка да капуста гнилая – это сейчас-то, в осень! Для навару мясново жучки в количествах немалых[63]. Смотрю – едят мои соседи, да ишшо и жадно так, жучков за радость щитают.
Потом картошку толчёную дали на воде, мало очень. Што на воде, то ладно – чай, молоком только господа белят! Но гнилая? Они што, с прошлого году все овощи держат? Или ето… принципиально гниль закупают?
Поели, и снова молитва.
— На работы становись! — скомандовал плохо виденный дядька в казённого вида мундире и фуражке с большой кокардой. Все построилися и начали выходить.
Мои же поводыри снова вздёрнули меня и повели наверх, в спальни.
— Чижолый, — бормотнул один, переводя дух.
— Небось отъелся на вольных-то харчах! — отозвался второй, пхнув меня в бок. — Ноги-то передвигай!
Дошли с остановкам и усадили на кровать, показав пальцем на нужное ведро у входа.
— Дойдёшь небось! Обделаешься, так сам стирать и будешь!
Щёлкнул замок, и меня оставили одного, в тяжких раздумьях. Воспитанники показалися мне худыми и забитыми так, што просто ой. Вот ей-ей – сравнивал самых разнесчастных беглецов от мастеров, што руки распускать любят, с ентими. Хуже здеся, много хуже.
Бывало, што и истощённей на Хитровку приходили, но редко. А уж глаза-то какие потухлые, глядеть страшно!
Думал-думал… много всево разного. Решил пока што умственность не показывать. Дескать, так влупился башкой в дерево, што последний мозг сотрясся. Дохтур вроде как схоже говорит.
Оно так бы и не знаю, решился бы? Раскроют коли враки, то всё! Не знаю што, но ети придумают гадость каку-никаку, к гадалке не ходи.
А так и ничево. Недавно ишшо в деревне за дурачка почитали, года не прошло. Тыкал пальцем во всё – ето што? Да ето как? Ничевошеньки ведь не помнил и не понимал! Правда, и учился быстро, будто вспоминал.
Пока под дурачка буду, потому как помню хорошо, как ето. Не совсем штоб очень дурачка, не слюни штоб пускать. А так, в плепорцию.
Встав с трудом, дошёл до ведра и сделал што надо, а потом и к окошку. Решёткой забрано, н-да… и высоко-то как!
Прошёл по спальне, посмотрел бельё и матрасы – может, мне как новенькому негожее дали? Ан нет, везде так – бельё сырое и вонючее, со вшами. Только и радости, што солома свежая, етого года.
Пока ходил, устал, да и лёг отдохнуть, думы подумать. Всяко-разное думалося, но силком заставлял себя о нужном мыслить. Што делать, если ко мне ребята местные так, или етак. Да вошь-питатели, да другой кто.
Придумал да расписал в голове, што и как – как в пьесе, што на дачах господа мелкие репетовали. Похужей и поглупей, канешно, но как смог.
Лежал так, и снова дверь – щёлк! Пришли за мной, значицца, проводники давешние.
— Пошли на ужин, — сообщил второй, который тощее, подлаживаясь под мою руку.
— Ужин? Ужин ето хорошо! — вроде как обрадовался, вставая и выходя в колидор. — А где ужин?
Верчу головой.
— Спускалися уже, чорт етакий! — сердито отозвался тощий.
— Да? А…
Ужин оказался ишшо хужей, чем обед. Не гаже, а просто меньше. Помолилися, поели – с чаем на етот раз, пущай и гадким совсем, вроде как веник, кошками обосцаный, заварили. Снова помолилися.
— На поверку становись! — скомандовал какой-то важный дядька. Поверкой оказалося то, што нас перещитали по головам, и вроде как всё сошлося.
— Воспитанники могут быть свободны.
— Ну вот! Опять тебя наверх тащить, чорта такого! — Озлился один из сопровождающих.
— Наверх? А зачем наверх?
— Тьфу ты! — досадливо сплюнул тот. — Достался нам дурачок, на голову ушибленный!
— Пошли, Стукнутый! — сосед, встав со своей койки, ловко пнул меня босой ногой в бок. — Да кровать-то заправь, чорт етакий! А, да штоб тебя…
Больно пхнув меня в бок ишшо раз, уже кулаком, он помог заправить кровать, и мы вышли в колидор на поверку. Воспитатели перещитали нас и тут же раздалася команда:
— Шапки долой!
Шапок поутру, после сна, на нас не было и быть не могёт, но такие здесь порядки.
— Отче наш, — забубнили мы дружно под взглядом воспитателя. Почему-то среди их щитается правильным, што мы всё должны делать «в ногу», даже молиться. Так же строем дошли до нужника, где делали свои грязные и мокрые дела под пристальным и каким-то липким взглядом Льва Иосифовича.
Вроде как следит, штоб мы не занималися рукоблудием и непотребством, но вот ей-ей, што-то мне кажется, што дело в другом! Како-тако рукоблудие в нашем-то возрасте? Но раз охота нюхать, то пусть его. Хотя некоторые и тово, вздрагивают под его взглядом.
