— …в больничку попал, — говорит тощий, вечно кашляющий Гришка Семенихин, стоящий за моей спиной по левую руку.
— Ето с концами, — криво усмехнулся его сосед Лёвка Надейкин, не переставая работать.
— Да может и нет, — уныло, с явным сомнением в голосе, — студенты практиковаться будут. Говорят – интересный перелом, експериментальная метода.
— Если экспериментальная, — по-господски чётко выговаривая букву «Э», ответил Лев, — то залечат так, што ногу и отрежут, а потом и самово на кладбище.
— Ну может… а может, просто хромым останется.
— Останется? — Лев фыркает. — Што, сильно много кто из больнички возвращается? Если руку там рассёк, то да – зашьют просто, да и отпустят.
— Федул…
— У Федула простой перелом был! Доктор так и сказал – ничево интересного! Даже студенты не напортачили. Других-то вспомни? Много припомнил? То-то, што мало!
— Можешь ведь, когда хочешь! — ободрил меня Гена, кривовато улыбаясь. Надо же… пока прислушивался, руки сами и тово. А оно опасно – рукастость показывать, значицца. Для моего плана иначе нужно.
После обеда снова в мастерскую, а потом в классы – учиться, значицца. Тоска… Я ж вроде как дурачок почти, так меня к самым маленьким и определили.
В восемь лет как платить кормилицам-крестьянкам перестают, так дети обычно назад и возвращаются, в вошь-питательные дома. Ну и меня к ним в класс, дядьку мало што не взрослого.
Учитель Илья Модестович зашёл в класс, и все дружно встали, вытянувшись в струнку. Брезгливо оглядев нас, он подошёл к кафедре и сел, помедлив чуть, махнул рукой, велев садиться.
— Егорьев!
— Я! — светленький, почти до белизны, мальчишка по соседству подскочил, как подкинутый пружиной.
— Софьин!
— Я!
— …Бутовский!
— Я! — и улыбаюсь – дескать, как же здорово, што обо мне вспомнили!
Закончив перекличку, он встал и написал на доске несколько букв и слогов, которые мы сейчас проходим.
— Вэ! — принялась мычать мелюзга, и я вместе с ней.
— Ворота!
— Ворон, верёвка!
Илья Модестович тыкает указкой, не вставая с места, и тыкнутый должен сказать слово на «В». Тычок в мою сторону…
— Вата! — сообщаю радостно и улыбаюся вовсю, гордо оглядываясь по сторонам. Мелюзгу ету за ориентир взял. Штоб по ней умственность равнять, да не самым, значицца, шустрым.
Помычали так, да и раздали прописи. На доске образцы, как писать надо. Пишем, стараимся. Плохо выходит то – всё мне мнится, што ручка другая должна быть, и ето мешает.
Один из мальчишек, сидящих на передней парте, подпустил шептуна.
— Кто? — брезгливо зашевелил носом учитель, — Архипов? Скотина такая, ты ещё в штаны наделай!
Подскочив, он несколько раз ударил тяжёлой дубовой указкой по голове мальчишки и ненароком рассёк бровь. На етом и успокоился, бросив указку к себе на стол и открыв окно. Потянуло стылым осенним воздухом, куда как прохладным для середины сентября.
Зябко… Учителю-то што? Он в мундире форменном, а мы только в рубашках сидим, ёжимся.
Архипов сидит, прижав рукав к брови, да пишет старательно. Не дай бог, кровью накапает, ишшо пуще достанется!
В дверь постучали, и прокуренный тенор служителя спросил:
— Разрешите, Илья Модестович?
— Входи, Пётр! — раздраждённо ответил учитель, отойдя наконец от окна.
— Бутовского требуют, — важно доложил служитель, вытянувшись перед учителем.
— Требуют? — приподнял бровь Илья Модестович.
— Так точно! Он же от околоточного, вроде как и не совсем…
Служитель замялся, и Илья Модестович махнул рукой:
— Забирай этого болвана, да и ступай с глаз моих!
— Пошли!
Зачем-то придерживая меня рукой за плечо, служитель потащился длинными колидорами в сторону больнички. Тащился он, шаркая ногами, хотя сам ишшо не так штобы старый, и всё ето время давил пальцами за плечо, зараза такой!
В больничке всё пропахло лекарствами, гноем, мочой и страданиями. Пройдя мимо палат, мы оказалися в куда как более чистом местечке, где были комнаты дохтуров. Здесь пахло уже лучше – лекарствами, табаком и книжной пылью.
Кабинет Карла Вильгельмовича приоткрыт, нас уже ждали. Большой господский стол, которой только для писанины и чтения, книжные полки, какие-то шкафчики со склянками и чем-то непонятным. И посреди всево етого двое господ, во мне заинтересованных. Страшно!
— Вот, Ваше Благородие, — вытянулся служитель перед начальством. — Бутовский доставлен, — сказав ето, он вышел, развернувшися по-военному.
Под взглядом околоточного и Карла Вильгельмовича я чуть не взопрел, но ничево, держуся. Вроде как просто перед начальством робею.
— Вот ваш подопечный, Владимир Алексеевич, — Карла вкусно затянулся папиросой, — можете забирать. Но толку от него…
Дохтур пожал плечами и снова затянулся.
— Что-то не так? — забеспокоился полицейский.
— Крепко вы его приложили, — снова затяжка, — слишком крепко.
— Случайность! — околоточный досадливо поморщился.
— Да мне-то что? Амнезия у пациэнта, или говоря языком не медицинским – потеря памяти. Дурачком не стал, но в развитии изрядно откатился, и вряд ли сможет стать свидетелем по делу о кражах.
— Ох ты, — околоточый досадливо сдёрнул фуражку, — и это навсегда?
