— Так… копеек десять в день может, если повезёт, — пожал он плечами, — обычно меньше. Ну и за питание да ночлег вычитают, не без тово[67].
— А ночлег?
— Да на тюках! — мальчишка, до сих пор безымянный для меня, посмотрел, как на дурачка.
— Ну да, ну да! — улыбаюся и киваю.
Тока-тока поели, и на тебе – за работу! Ни полежать чуток по русскому обычаю, ничево. Только и успели, што поесть наспех, да взрослые махрой надымили.
Круговерть продолжалася до самого вечера, а потом ишшо да снова. Глаза уж слипалися, да ноги ходить отказывалися, а туда же – работай да работай!
Послышался крик, я заворочался, да куда! Сразу подзатыльник. Потом только узнал, одного из мальцов, што севодня со мной прибыли, ремнём под вал трансмиссия затянуло. Отмучался…
Перекрестился, а самого ажно потряхивает от ненависти – мастер етот даже машину не остановил! Так, вытащили тело изломанное, и всё. Ремень етот, как был в кровище, так и продолжил вращаться. Мальчишки только, из старожилов которые, протёрли его на ходу чутка, и всё на етом.
— Давай, тащи со двора тюк! — ткнул меня дядька со шпульками.
— Везучий, — с нотками зависти сказал мальчишка, который безымянный, — новенький, а уже пять копеек за день прилетело!
— Я такой! — улыбаюсь. — Везучий!
— Тьфу! — сплюнул тот. — Дурачок!
Во дворе задумчиво курил сторож с берданкой, поглядывая на небо.
— Кто таков? Новенький?
— Агась!
— За чем послали? Кто?
— За тюком! — рапортую радостно, приставив пятки вместе, вроде как в солдатика играюся, — дяденька, што со шпульками!
— Какими-такими шпульками?
Описываю его, как могу, и сторож усмехается, выпуская клубы вонючего махорошного дыма.
— Со шпульками, надо же!
— Тюки здесь бери, — ткнул он в кучу у стены. Пока примеривался, решился задать вопрос:
— Мальчишек здеся много, они потом все в рабочие переходят?
Пожатие плечами и клуб дыма в ночное небо, сторож не обращает уже на меня внимания. А потом еле слышно и вроде как и не совсем вслух:
— В рабочие? Так… — затяжка, — истаивают. Снег вешний.
У меня ажно волосья дыбом, но смолчал, только тюк подхватил, да и постарался отойти.
Всё! Прогудел гудок и станки остановилися. Чистить их, значицца, пора. Тогда только ремень тот от крови отчистили. Час возилися с уборкой на фабрике, никак не меньше. Очень уж пыльно здеся, а механизьмы тово, пыли не любят.
После етого сели есть, а лица такие истощённые, што хуже и не бывает. Молча ели, настолько все устали.
Спать ложилися – кто на тюки, кто на тряпьё. Ничево так, мягко! Не моляся легли – так только, лбы перекрестили, да пошептали всяко-разное про себя. Я ко двору поближе лёг, вроде как к воздуху свежему. Оно хоть и зябче стало, когда машины выключили, но ничево.
Лёг, и щиплю себя по всякому, штоб не заснуть. Чуйствую, глаза закрываются… губу как укусил! Сразу проснулся!
Глянул вокруг сторожко – спят все, только сторож по двору бродит. Соскользнул с тюков змеёй, и ну к выходу! Медленно, штоб не нашуметь и не попасться никому. К шкворню железному, што для ремонта, и цап ево!
Смелее почуйствовал себя. Ну, думаю, живым не дамся! Лучше сразу на небо, чем помучаться, да и истаять от чахотки.
По тенёчку так… Сторож, он под лампой ходит, што у ворот. Поглядывает не за работниками больше, а штоб не залезли всякие, да добро не вытащили. Мимо нево не пройдёшь!
Выждал я, пока он снова закурить решил, кресалом чиркая, и ну бежать! В несколько прыжков добежал, и шарах! По голове! В сторонку его, от света чуть подальше, штоб не сразу увидали.
Тяжеленный какой! И мёртвый. Насмотрелся уже в больничке-то. А всё равно! Не греха боюся, а полиции, я теперь отчаянный! Не тварь дрожащая, а право имею! Потому как пособник рабовладельцев[68] и не человек даже, а хуже собаки бешеной.
Потом ящики да тюки составил один на другой, да и на стену! Спрыгнул, постоял чутка – нет ли собак, нет ли погони? И ходу!
Не знаю, каким уж чудом добрался до Хитровки по ночной Москве. В темноте, под светом звёзд и луны, то и дело заволакивающимися облаками, шёл я, ведомый неким инстиктом, как говорили студенты. Сколько раз спотыкался и падал, не сощитать! Коленки и ладошки сбил все так, што прям ой. Кровят и саднят.
Не раз и не два приходилось обходить купецкие улочки, с бродящими по ним сторожами, а иногда и тикать незнамо куда, только бы подале. Один раз спустили собаку здоровущую, которой я проломил череп так и не выброшенным железным шкворнем. Чудом отбился, не иначе! Псина куда как больше меня весила, а я такой – раз! И в сторону, а потом по башке. Чисто етот, тореадор.
Раз ишшо думал, што придётся отбиваться от стаи бродячих собак, но ничево, обошлося. Порычали друг на дружку, гавкнули на меня, да и пропустили через свои земли.
Думал иногда, што может остановиться? Забиться куда в сарайчик, да и переждать тёмнышко. Фабрика ета клятущая все соки высосала, да и мозгосотрясение, оно тово, здоровья не прибавило. Хоть и отошёл мал-мала, да ослаб здорово – после болести-то, да на харчах казённых, скупых чуть не до голода. Дошёл чисто на силе воли, потому как понимание имею.
