Крепко взяв меня за плечо, повёл по колидорам на улицу. У меня ажно сердце чуть не остановилося! Ну, думаю, сейчас как рвану, и тока вы меня и видели!
А он, зараза такой, не отпускает – крепко так держит, а главное, умело. Я такие вещи понимаю. Ладонь-то здоровая, и аккурат плечо вокруг всего суставчика охватывает. Чуть сильнее нажать, и всё, рука отымется, да и так не вырваться.
У выхода – там, где воспитательный дом заканчивается, возок. Прямо вот так перекрыл, што никак! И закрытая зараза, не перескочить! Слева кучер стоит, справа другой мущщина. И етот сундук на колёсиках промеж них.
— Все документы на него, — служитель передал бумаги тому, што справа – мордастому, но худому мущщине, прикащику по виду. Такие щёки отвислые, што сразу видно нездоровье, потому как нестарый ишшо.
— Смирный? — мордастый оглядел меня.
— Смирный, — закивал служитель, — и глуповат! Травма головы, мало што не дурачок.
— Ну-ну, — прикащик неожиданно ловко перехватил меня и впихнул в возок, где сидели другие дети, тут же усевшись сам. — Трогай!
Возок колыхнуло, щелчок кнута, и екипаж тронулся. Сижу, улыбаюсь… а у самово такая тоска, што хоть волком вой! Наслышан я о фабриках, куда законтрактованных детей завозят в тюремных екипажах. Охо-хо… да когда же кончится моя чёрная полоса!
Задремал я, после бессонных-то ночей, проснулся уже за воротами фабричными.
— Вылезай, пассажиры! — хохотнул прикащик, пока сторож закрывал створы высоких ворот за повозкой. — Приехали!
Тру спросонья глаза и оглядываюся. Высокие, чуть не под полторы сажени, заборы из кирпича, заваленный всякими тюками да ящиками двор, да двухэтажный корпус фабрики.
— Вот на сей ситцевой мануфактуре и предстоит вам работать, — с чувством сказал мордастый, похлопывая рукой по ближайшему тюку. — Отрабатывать, как сказать, хлеб свой насущный.
Сказать хочется много, но с трудом сдерживаю язык, только оглядываюсь, да улыбаюся. Хотя для улыбок причин мало, лица у рабочих землистые, исхудалые, мало што не с зеленцой. У хитровских пропойц как бы не здоровее вид!
— Пошли, пошли! Неча стоять, работать надо!
Постоянно подталкивая, нас завели в здание фабрики, где гудели какие-то станки и механизмы. Заставлено всё тесно – так, што пробраться меж нитх можно еле-еле, а то и вовсе – боком. Сумрачно внутри фабрики, да и воздух такой грязный, што мало не как туман стоит. Чахоточный воздух-то.
— Вещи складывайте, у кого есть, — с нотками озлобленности сказал рабочий из тех, што выглядел постарше, — у стены.
У меня никаково добра и нет, а некоторых из ребятишек с узлами. Деревенские, по всему видать. Лишние рты. Робкие, глазами только луп-луп! Сложили вещи прямо на тюки мягкие, што у стены стоят, и встали перед мастером. А малые ишшо какие! Я тута как бы не самым старшим получаюся, остальным лет по восемь, одному может только к десяти ближе. В возке-то разглядеть не успел – тёмнышко было, да и приморило.
— Давай, давай! — снова заторопил нас мастер. — Лишнее с себя скидывай, чай не замёрзнете, да за работу!
Нас быстро разобрали ково куда. Кто помладше, тех сразу в машины загнали – чистить. Сами машины, знамо дело, останавливать не стали. Знай себе, вычищай пыль льняную да хлопковую, да в шестерни не попадися и на ремни не намотайся!
Мне, как чилавеку постарше и покрепче, таскать дали всяко-разное.
— Вот те коробка со шпулями, — усатый рабочий сунул мне короб, больно пхнув в живот, — дуй туда, в конец к прядильщикам, спросишь Артамоныча. Да смотри не перепутай! Матвей если, то скажи – пусть сам за шпулями идёт, а то ишь!
Говорил он ето всё громко, да прям в ухо орал – потому как шумят механизьмы ети просто ужасно.
— А как…
— Дуй! — схватив больно за ухо, он развернул меня и дал пинка, от которова я чуть не влетел в механизьму, но удержался-таки на ногах.
Отнёс шпули, и получил ишшо колотушек. Артамонычу, бородатому дядьке без большого пальца на правой руке, очень не понравилося, што я не сразу отдал шпули, а вопрошать стал.
Одурелый совершенно, бегал так среди механизьмов, мало што не спятя от шума, сквернова воздуха и колотушек. Потом обед, кажный в свою очередь, а не все разом.
Сели прям промеж станков, в проходе. Стряпуха, рыхлая молодуха с пузом, притащила чугуны с похлёбкой и кашей. Ничево так похлёбка – жидко, но есть можно, не то што в вошь-питательном доме!
Ели молча, по-очереди запуская ложки в чугун, не частя. Потом каша – пшённая, на льняном прогорклом масле – не досыта, но и не впроголодь. Ну и хлеб, канешно. Запили кипятком, и я рискнул:
— Дяденька, — спрашиваю у тово, што со шпулями послал, — а што за фабрика, как платят?
— Говорливый какой, — он осуждающе покачал головой и кивнул одному из местных мальчишек.
— Мануфактура Бахрушина, — чуть наклонился тот ко мне, штоб шум помене перекрикивать. — Платят по-всякому. Рабочим по уговору, а нам так – сколько перетащишь корзин да тюков за день, столько и получишь копеек.
Одну таку корзину перетащил уже до обеда – тяжкая, да неудобная. Уж на што я не дохлик, но тяжко.
— И сколько получается? — спрашиваю, пока взрослые о своём переговариваются, да на нас не смотрят.
