Вместе со мной он поднялся по лестнице чёрнова хода на второй етаж и постучался. Дверь открыла учителка Никитина, уже одетая и причепуренная.
— Егор? — удивилася она. — Доброе утро, Кузьма.
— Доброва вам утречка, Юлия Алексеевна, — засмущался чему-то дворник. — Вот, привёл. Говорит, што гонец и вас знает.
— Всё в порядке, Кузьма, благодарю за службу!
Вытянувшись с улыбкой, дворник тяжело затопал вниз по лестнице.
— Степанида! — позвала Юлия Алексеевна подругу, и из комнат выплыла вторая учителка. — Смотри, кто к нам пришёл!
— Доброго утра, Егор, — солнечно улыбнулась та. — Проходи!
— И вам тоже, утречка. Не! Я тово! Хоть и обсыпался ромашкою персидской, но не стоит. Неловко будет, если в гимназии на вас выползет такое вот кусучее.
— Резонно, — ответила Юлия Алексеевна с улыбкой.
— Агась… я тово, за деньгами пришёл!
Переглядываются…
— Мы тут подумали, ну куда тебе такие деньги на Хитровке, — начала Степанида Фёдровна, — Народ там ушлый, мигом если не из рук вырвут, так уговорят спустить на угощение всей Хитровки или вовсе на какие-то непотребства.
Меня ажно качнуло. Неужели… нет?!
— Дурного-то о нас не думай! — присела рядом Юлия Алексеевна. Ето што я… чуть в омморок не упал, раз на полу сижу?
— Выделять тебе будем каждый месяц по пятнадцать рублей, — подхватила Степанида Фёдоровна, — это более чем достаточно одному молодому человеку, не имеющему семьи.
— …одежда…
— …питание, даже книги!
— …выучиться…
Слышу их даже не через слово, а куда как реже. Ето што… всё?! Такие вот, с благими намерениями, жизнь у меня отнимают!
— …хватит на несколько лет. Хорошая возможность выучиться без надрыва достойному ремеслу…
Объяснять? Нет, бесполезно. Они хорошие, добрые, но настоящей жизни не понимают.
И слёзы из глаз! Текут, не останавливаяся. Зряшно всё, зря…
Очнулся от воды в морду лица. Глаза открыл, Юлия Алксеевна надо мной, встревоженная.
— Егорка, да что ж ты… Твои это деньги, твои! И пойдут только на тебя! На еду, ночлег, одежду, образование!
А мне всё равно, пустота внутри. Не убьёт околоточный, так через сторожа убитого выйти могут, а ето каторга, безо всяких. Бежать? По осени, незнамо куда? Смерть почти верная, только не сразу.
Учителки переговариваются, гундосо так начали почему-то – в нос. С парижским прононсом.
— Видимо, для мальчика эти деньги важны, — и слово какое-то непонятное.
— Лучшим выходом будет… — Отошли в сторонку. Приходят потом, и деньги суют, только перещитали сперва при мне. Копеечка к копеечке!
Ну я и рванул оттуда. Штоб ишшо раз с господами так вот!? Да ни в жисть! Деньги вернули, но етаким макаром, што вот ей-ей – чутка ишшо, там бы остался. Сердце бы остановилося, разорвавшись.
— Больше мы его не увидим, — с нотками непонятно откуда взявшейся грусти сказала Юлия Алексеевна. Подруга вместо ответа нежно поцеловала её в лоб, и пошла в гостиную – пора было собираться в гимназию.
Назад осторожно шёл, а ну как остановят, с деньгами-то? Мне што полицейский, што мальчишки, которые могут и обтрясти карманы по праву победителя, всё едино. Дошёл, и сразу по делам, не откладывая.
Поздоровкался по дороге с торговками знакомыми, да прочей братией и сестрией, и не ответствуя на вопросы – наверх, на второй етаж Ярошенковскова дома.
— Палываныч, — сымаю картуз и раскланиваюсь, — моё почтение!
— Жив? — удивился квартиросъёмщик. — А говорили… Что надо-то?
Говорю как условлено, и лицо у него сразу строжеет. Пальцем меня так поманил, и в свой закуток. Он, значицца, квартиросъёмщик щитается, потому свой угол за занавесками, а не на нарах, как прочие. Не бедствует!
— Да и нет не говорю, а вы и не спрошайте, — сходу выпаливаю шёпотом. — Есть дело мокрое, скользкое да грязное, но и денежное, золотое.
Палываныч только глаза прикрыл и чую, вот щас скажет, што знать ничево не знает, ведать ничево не ведает! И придётся тогда не чилавека надежного, а шантрапу какую случайную искать.
— «Мы ребята-ёжики» – ты сочинил? — и смотрит, как змеюка. Показалося, што и зрачки у него тово, вертикальные, не человечьи. Да ну! Точно показалося!
— Мне в голову пришло, — ответствую дипломатично – не говорить же о снах? А самого ажно колотит. Да? Нет?!
Снова глаза прикрыл, думает.
— Кто? — глаза открывает.
— Околоточный, — говорю што знаю – имя с отчеством, фамилие, где служит и прочее.
— Хм…
— Срочно! — бумажки денежные так одна за одной перед ним, и так до четырёхсот рубликов. Денжищи! Но полицейский. И срочность, опять же. Мне ж не мстить ему нужно, хотя и ето… не без тово! Но срочность важнее.
Сидит, пальцами постукивает по коленке, а на деньги и не глядит даже. Ну так ето для меня – денжищи, а ему хоть и деньги, но думаю, што и поболе в руках держал.
— Пожалуй, — вымолвил наконец, — знаю я его, интересный человечек. Жадный он до денег, а делиться не любит. В делах и делишках запутался так, что и не распутать. Следы во все стороны сразу пойдут.
Сгрёб деньги, да и вышел, только перед тем указал на постелю свою – дескать, ложись да спи, утро вечера мудренее. Ну меня и отрубило, будто по голове дали!
