— Пансионат? — почёсывая толстое безбородое лицо, подивился съёмщик, стоя передо мной в рваном распахнутом халате, открывающим жирную безволосую грудь скопца.
— Ну! Летом я тово, подзаработал. Ну и штоб не протренькать, то и решил вот до лета и оплатить!
Чуйствую, што не хватает мне слов и умения красно разговаривать, отчево и злюся сам на себя.
— А! — оживился скопец, протягивая руку. — Давай!
— Нетушки! — отскакиваю. — При свидетелях!
Морда недовольная – как же, не доверяют! А я такой думаю – ну сейчас ведь свои же ночлежников в свидетели позовёт, а кто их там знает?
— Сейчас! — и тока пятки мои мелькнули. Самых-рассамых склочных торговок высмотрел – из тех, што не вовсе тухлятиной торгуют, да носы не провалилися, и к ним.
— Тётеньки, — говорю им, — за лето вот заработал, но боюсь прогулять по обычаю хитровскому. Решил вот пансионат себе устроить, как у бар.
— Ну-ка? — подняв брови, подвинулась Матрёниха, не слезая с корчаги, да и другие залюбопытствовали.
— Вот, — достаю денежки и показываю, — сейчас вам дам – кажной, ково позвал. Ну и буду тогда до самого лета столоваться. Завтрак, обед и ужин, ровно как у господ. В очередь!
— Хитро! — восхитился стоящий рядом оборванец. — А мне такой же пансионат не устроишь? Штоб с казёнкой?
Вместо ответа хлопаю левой рукой по правой, аккурат посерёдке. Пропойца не обиделся, только расхохотался.
— Ну как?
— Далеко пойдёшь! — заухала Матрёниха, протягивая руку за деньгами. Взяли и остальные.
— Штоб без омману – вкусно и не тухло!
— Знамо дело! — ответила Аксинья, которая Труба. — Не ты первый, не ты и последний! Правда, всё больше в долг норовят кормиться, а отдавать когда-нибудь опосля, а лучше спасибом, но и так бывает.
Дружной компанией дошли и до съёмщика, где на зрелище подтянулись и обитатели флигеля. Немного народу-то, всево-то шестеро. А! Хотя чево ето я? Остальные кто спит-отсыпается, голову не в силах поднять, кто в «Каторге» гудит, иль от блядей ишшо не вернулся.
— Это что за явление? — весело удивился бывший охвицер в старом-престаром мундире без знаков различия, надвигая мне картуз на нос.
— Я ето, а не явление, — поправляю деловито картуз и оглядываю убранство флигеля. А ничево так! Богато живут! Нары прям из струганых досок, а не горбыля каково. Тряпьё поверх, занавесочки нумера разделяют, картинки повсюду, патреты. Сразу видно, чистая публика!
— С вами теперя буду жить, так вот!
— С нами? — охвицеру, похмелившемуся с самого утречка, весело, он оглядывается на своих. Судья, пожевав мятыми морщинистыми губами, кивает головой, отчево с лысины спадает длинная прядь.
— Пусть. Забавный парнишка, плясун да кулачник.
— Погоди-погоди, — оживляется неизвестный мне, поднявшись тяжко откуда-то с угла. — Мы ребята-ёжики… наш человек!
— Не боишься-то спиться с нами, да и пойти по кривой преступной дорожке? — весело подмигивает бывший военный, сызнова оглядываясь на своих.
— Водку пьянствовать мне по возрасту неинтересно, — ответствую степенно, — а безобразия нарушать я и без вас умею!
И чево хохочут-то?!
Перво-наперво закупиться надо всяко-разным. Не то што мне оченно много надо, но показать нужно, што деньги – всё! До копеечки! Иначе так и будут ходить следом, народ тут такой!
Войлока кусок – на нары постелить, да одеяло, штоб укрываться. Ажно серце кольнуло, когда покупал – в балаганчике стока добра осталося! Топор почти новый, шинелишка, одеял два. Небось околоточный притащил, не побрезговал! А мне теперь покупать!
Ткани кусок, штоб как у всех – занавесочка, отгородиться. Портки запасные, да рубаха – заплатанные, само собой! Подешевше.
— Да купи ты нормальную одежку! — попытался всучить мне старьевщик новёхонькую ситцевую рубашку. Красную! — Ты же фартовый парень, мало што не деловой, а ходишь, как босяк!
Фотий норовил всучить што подороже, а не то, што нужно, размахивая перед лицом всяко-разным завлекательным добром. Отбрыкиваюся и понимаю, что чут-чуть ишшо, и поддамся. Загуляю!
— Ну тебя! — выскочив, отдыхиваюсь чутка и к нормальному старьёвщику, а не такому кручёному. А там всё то же самое! Знают, сволота, што деньги есть!
Сплюнув, пробежался по хитровскому рынку.
— Почём? — тыкаю пальцев в прожженное одеяло, продаваемое явно служанкой.
— Рупь! — ответ уверенный, прожженная тётка.
— Ну тебя! Краденое небось!
— Сам ты краденый! — не сбивается та. — А я служанка в семье купца Тряпишникова! Одеяло, вишь, внучок его прожёг слегка, а так чистая шерсть. Английская!
Щупаю и махаю рукой.
— Давай!
Можно и подешевше найти, но ето прям хорошее за такие-то деньги. Не тряпошный вошесборник, а ух! Качество!
— Штанцы-то не нужны? — робко поинтересовалася тётка, стоящая по соседству, растягивая их передо мной, — хорошие!
Сторговался. Ну и што, што велики? Так не малы же!
Всё што нужно, закупил здесь же, на площади. Оно обычно перекупщикам достаётся, но и обычные хитровцы тоже тово. Пользуются, значицца. Да и прочая публика, што победней.
