– Они сидели как каменные. Терракотовая армия у древних китайцев – помните? Вот так. Не злились, не улыбались, не удивлялись – ничего. Молчали.
– А вы?
– Я после этого урока не выдержала – ушла на больничный. Потом увидела, что Маша продолжает с ними переписываться – уже от себя самой. Но они все равно обращаются к ней – Черубина. Она отвечает, какие-то советы дает. Я подумала: насколько молодость легче все переносит, перешагнул и пошел… А потом вот эта история…
– Но почему? Что еще случилось?
– Лева – романтик. Он знал историю той Черубины и придумал себе несчастную, больную и некрасивую – и обязательно бедную! – но с прекрасной душой девочку, якобы живущую в какой-то из окрестных деревень. Решил, что, когда обман раскроется, он исправит историю и примет ее такой, какой не смогла принять невзрачную Елизавету Дмитриеву редакция «Аполлона». А Валерий, простой парень, влюбился прямо в роскошную Черубину и кидал ей записки через забор элитного особняка.
Когда свершилось разоблачение, Лева почувствовал себя постыдно обманутым и возненавидел, а Валерий – ничуть. Он встряхнулся, перевернулся и признался в неизменной и преданной любви студентке Маше. Сообщил, что благодаря ей он по-новому увидел себя и все вокруг. Что он понимает, что сейчас пока говорить не о чем, но вообще-то она может на него рассчитывать. Она его поблагодарила, и он воспарил.
Потом Лева в присутствии Валерия вылил на Машу ушат отборной грязи. Второгодник Валерий хотел бы по-крестьянски набить за Машу морду, но он выше Левы на голову и в полтора раза шире в плечах. Что же делать? «Помнишь Черубину? – мстительно спросил Лева. – Хочешь отомстить? Будем стреляться!»
«Это как?» – растерялся Валерий. Лева пообещал все устроить. И устроил. С секундантами и прочим. Девочки всю ночь рыдали от возбуждения. Я узнала через два дня. Маша наконец поняла, что натворила, и легла на дно. Класс бурлит до сих пор. Все со всеми перессорились, часть прямо передрались, иголки во все стороны торчат. Все учителя говорят, что с ними невозможно работать. А что мне-то делать? Я склонна уволиться, этого требует моя совесть, – но это же бегство?
Я согласно кивнула.
– Дайте совет.
– Надо как-то закрыть гештальт.
– Я «за» – руками и ногами. Но как?
– Вы должны объяснить им, что это было. В контексте русской и мировой культуры, психологии и литературы. Именно вы, Маша-Черубина свою роль уже полностью отыграла. Помните шута, который в средневековых постановках в начале рассказывает зрителям, что они сейчас увидят, а в конце обобщает, что это вообще было и с чем им надо разойтись по домам? Вот вы и выступите в роли этого шута.
– А что же я им скажу? – растерянно спросила женщина и подняла взгляд. В ее глазах, кажется, стояли слезы.
– Правду, конечно, – я пожала плечами.
Минуты две мы молчали.
– Екатерина Вадимовна, я понимаю, что это прямо наглость с моей стороны, но не могли бы вы… я одна точно не справлюсь…
– Не поеду. Справитесь.
– Но я же могу онлайн подключить… у нас теперь есть возможность…
Мне очень хотелось послать ее подальше. Очень. Вместо этого я сказала:
– Хорошо. Но взамен одно стихотворение Черубины Осевецкой. Сейчас.
– То есть мое?
– Ну не Машино же! – рявкнула я.
– Не твердите мне о море – в море тонут.
Помолчите о горах – в них бьются люди.
И о людях говорить мне – подождите.
В этой теме много горя будет.
Они сидели полукругом на пластмассовых стульях. Угловатые и чужие, как стрекозы, присевшие на камни у ручья. Занавешенные челками, в закрытых позах. Я сразу стала искать Леву и Валерия. Как мне показалось, нашла.
Валентина Александровна сказала им правду, как и обещала. О том, как всем и всегда хочется, чтобы помимо нашей обычной жизни было что-то еще. И как мы это строим. То и дело. Кто как умеет. Рассказала, как она, немолодая училка, сидела вечерами на кухне, глядя на помойку с бродячими кошками за окном, и писала за Черубину, вспоминая свои юношеские стихи. Как на ее глазах росла Маша с мамой библиотекаршей и приносила ей свои полудетские вирши с рифмами «вновь-любовь». Как она потом выбрала романтику темой своего диплома и в какой-то момент позабыла об этом.
Я, подумав, рассказала о писателе Анатолии Мариенгофе, из того же волошинского круга, который изображал из себя циника, но всю жизнь любил только одну женщину, свою жену. О его единственном сыне, тонком и умном Кире Мариенгофе, который покончил с собой в шестнадцать лет от несчастной любви. И о трагических строчках безутешного отца: люди, наплюйте на все и читайте дневники своих детей! Может быть, хоть вы сможете что-то предотвратить!..
– И когда ваши родители пытаются залезть в ваши аккаунты или страницы…
– Да мои родители и не слышали никогда ни про какого Мариенгофа! – крикнула девочка, сидящая рядом с тем, кого я решила считать Валерием.
– Это не имеет значения, потому что они всего лишь наследники этого страха. Все они знают, что два мира живут совсем рядом, и помнят, что подростки часто склонны их путать между собой.
– Только подростки? – спросил тот, кого я считала Левой.
