Телефон на столе зазвонил совершенно не вовремя; в ту же секунду в лаборантскую заглянул Доминик и, замечая, что его преподаватель занят, вальяжно раскинулся на трёх стульях, оставляя на одном рюкзак, а на другой закидывая ноги, и тут же погружаясь в чтение каких-то листов.
– Да? – Беллами кивнул Доминику в приветствии, – я слушаю, – взял в руки серую папку, придерживая телефон плечом.
– Мэттью?
Папка, со всем её не рассортированным содержимым, полетела на пол, под безмерно удивлённое восклицание Доминика.
– Я отвлекаю тебя, прости пожалуйста. Просто не получил ответ, и…
– Джейми… мистер Крамп, – вздохнул Мэттью, так и оставаясь стоять. – Так давно…
– Да уж, – хихикнул тот в трубку, абсолютно по-юношески. – Как ты, мой чудесный коллега? Давно уже коллега, а мне всё хочется называть тебя студентом.
– Отлично, – оторопело отвечал он, склоняясь одновременно с Домиником, который догадался, что преподаватель не в состоянии собрать всё самостоятельно. Его рука коснулась локтя Беллами, и он вздрогнул, усевшись на стул. – Не было времени. Совсем умаялся с этой волокитой.
– Что ж, я рад, что ты не прислал мне холодный ответ, – усмехнулись в трубку, – когда тебя ждать?
– Не могу, – голова отказывалась думать, и Мэттью тут же оробел, пытаясь скрыть под железной маской собственные чувства. – У меня тоже есть подопечные, требующие к себе внимания, – на этих словах Доминик тайком улыбнулся, собирая разлетевшиеся по полу бумаги. – И куча этих отчётов…
– О, ладно, – каким-то опустившимся тоном ответил Джейми. – Но если будет время, знаешь, местечко в комиссии для тебя всегда найдётся. Только позвони. Теперь у тебя есть мой новый номер.
– Да.
– Пришлось всё менять, я ведь развёлся, да и вообще, – продолжал болтать, будто хватаясь за последние за всю свою жизнь минуты разговора с Мэттью Джейми. – Много чего я мог бы тебе рассказать, mein Schatz, [*] – от подобного вполне себе шутливого обращения ладони становились влажными, а дыхание сбивалось. Серая папка легла на его стол, а Доминик фыркнул и забрал сумку, на выходе хлопнув дверью. – … ну, и вообще. Так что…
– Простите, я немного отвлёкся. В общем, я позвоню, если что.
– Да-да, конечно.
Завершив звонок, Мэттью осторожно положил телефон на стол и яростно потёр лицо руками. Затем поставил чайник и снова сел, не чувствуя ни малейшей возможности прийти в себя хоть немного.
Доминик отчего-то ушёл. Всё отчего-то ушло в тот миг.
Вполне можно было ожидать, что Джейми не постесняется позвонить. Одно дело его мелкий, отрывистый почерк, а другое – его голос, прямо на ухо, будто совсем рядом, будто в любой другой момент прошлого, совершенно в других местах, при других обстоятельствах. Всё, что Мэттью решил для себя ранее, больше не имело абсолютно никакого веса. Его тянуло обратно, всё в ту же пучину. Когда его тёмная сторона наслаждалась возможностью затмить все остальные качества, указать на то, что он мог бы сделать, если бы только позволил себе. Джейми развёлся. Он должен был. Мэттью знал, что это случится.
И всё же ловить что-то было непозволительно поздно.
Спустя полчаса он, разложив по папкам всё, что написал за три дня, и открыв новый документ на макбуке, понял – Доминик обиделся. Хотел получить совет, но… Что за вздор? Неужели не мог Мэттью иметь собственную жизнь только из-за какого-то молодого человека, который даже не заботился о его мнении. А ведь Мэттью было что сказать.
Он не собирался идти и искать это высокомерное создание, но ноги сами собой понесли его в аудиторию мистера МакСтивена.
– Мистер Ховард, – заявил он с порога, привлекая к себе все взгляды аудитории, – со мной.
[*] мой драгоценный
========== О баррикадах ==========
В аудитории – холод. Всё явственно отражало его. Холодный прямой свет дня, падающий на них из окна, стол, за которым сидит комиссия, взгляд мистера Беллами. Он смотрит на Доминика и замечает, как тот то и дело проводит наверняка вспотевшими ладонями по бёдрам, кидает вопросительные и умоляющие взгляды, выглядит как никогда беспомощным и подчинённым воле преподавателей, которые могут сделать так, чтобы он никогда больше не появился в этом здании.
– Билет номер тридцать, – как на каторге озвучил свой судьбоносный номер Доминик, и мистер Беллами понял по одной лишь интонации – ему попался самый сложный из всех составленных билет. Он кивнул, записывая номер и пододвигая к Доминику лист с публицистическим текстом, который тот должен был для начала прочесть, разметив на ходу.