Ещё было бы неплохо смотреть ему в глаза при разговоре, а не в вырез майки.
Мэттью часто слышал в свой адрес утверждения о собственном сходстве с французами, но если уж кто и был настоящим французом, так это Доминик. Самодовольный, с блестящей улыбкой и полной беспардонностью, которая была столь же изящна, сколь и невыносима. Всеми силами выставляя себя сильным, он лишь подтверждал свою неспособность противостоять обстоятельствам, которые поджидали его в недалёком будущем. Живущий одним днём.
Сам же он жил меньше прошлым, больше будущим, но никак не настоящим. Любой мысленно составленный план вселял чувство застрахованности, и вне зависимости от того, что могло пойти не так, он железно следовал собственным принципам и одним этим ограждал себя от ненужных последствий. Он всё делал правильно.
Крыс задремал прямо на руках, и Мэттью уложил его в свой джемпер и накрыл рукавом, чтобы создать форму гамака, в котором мистер Пусиандр спал.
Он сел за написание ответного письма мистеру Крампу, в конце концов, больше заняться было нечем, а все его последние рабочие дни состояли из бумажной волокиты, в то время как студенты сдавали пробные экзамены в последнюю неделю перед рождественскими каникулами, так что брать что-либо на дом нужды не возникало. Тем не менее, ручка не желала выводить мысли из пустоты, образовавшейся в голове, а перед глазами всплывали до странности явные картинки. То, что могло бы быть, если бы только он не поехал в Эксетер. Если бы он остановился. Или не остановился.
Был бы путь назад, если бы он обнаружил на шее знакомую на ощупь цепочку, ощутил тот самый, тёплый аромат волос и соотнёс всё это куда позже. Цепочка, с кем не бывает? Шампунь и лак для волос, тем более.
В темноте было бы гораздо проще сделать своё дело и… выйти на искусственный свет зала, обещая шёпотом на ухо ночь куда более страстную, чувствуя сдавливающие руки на шее, а затем услышать «oui, monsieur Bellamy».
Он крепко зажмурился, откладывая ручку в сторону, и потёр ладонями лицо. Это была бы сущая катастрофа. Не то, чтобы случившееся само по себе не имело значения. Имело, и ещё какое. Но это-то и усложняло его жизнь в тысячи раз. То, что само упало на него откуда-то со стороны и просилось в руки, отчаянное и желающее быть направляемым.
Таким он был и до Эксетера. Всё время ждал похвалы, которую Беллами никогда не давал ему так легко, крутился рядом, вызывал на настоящую битву в «гляделки», а после с милой улыбкой прощался, случайно задевая плечом, когда проходил мимо.
Теперь Доминик получил доступ к другой стороне этих отношений между преподавателем и студентом, и явно намеревался пройти по неосвещённой и скользкой дорожке до конца.
Только вряд ли ему это будет позволено.
Помучившись над письмом ещё немного, но, так и не выдавив из себя хоть одну внятную строчку, мистер Беллами направился прямиком в постель, не желая думать ни о чём больше. Он неторопливо прошёлся руками по самым чувствительным местам своего тела, вздыхая, и подумал, без стеснения, о том, как бы кое-кто другой откликался на его прикосновения, дрожал и просил большего, а затем…
А затем встал бы на локти и колени, предоставляя неограниченный доступ к своему молодому, гибкому и горячему телу.
Бесстыдно лаская себя, он думал именно об этом наглом юноше, закусив губу и позволяя всему тёмному, греховному, что существовало смежно с его собственной личностью, обрести главенство и диктовать свои правила. А правила были таковы: если он хотел приблизиться к нему невозможно близко, он обязан был получить то, что заслуживает. И ни каплей меньше.
Доминик хотел его? Что ж, это его проблемы. Потому как хотеть Мэттью Беллами для многих являлось самой что ни на есть экзистенциальной проблемой ещё годами ранее. Каким он был тогда, таким и остался, сколько бы ни бежал от себя.
Мэттью расслабился, закончив, и ещё минут пять пролежал с пустой головой на постели, прежде чем отправиться в душ.
Но этому не суждено было случиться.
По крайней мере, он думал именно так. Но посмотреть на попытки было всё же интересно.
Осознание того, что завтра ему не нужно на работу, продержало Мэттью в постели до полудня. Он безбоязненно ворочался с бока на бок, посвящая свой только-только начавшийся день обдумыванию различных малозначительных проблем.
Свет из окна мешал заснуть, но ничто не могло оборвать чувства тепла и уюта в коконе из пледа и одеяла, где он и покоился, наслаждаясь спокойствием. И ничто, кроме звонка в дверь, не могло прервать его. Но прервало.
Он, сонно ероша волосы, открыл дверь минутой позже, чтобы увидеть на пороге Доминика.
– Добрый… доброе утро, – задиристо выдал тот, оглядывая мистера Беллами с ног до головы.
– Откуда… – попытался озвучить всё своё негодование мистер Беллами, но не нашёл и десятой доли тех слов, которые мог бы сказать в такой ситуации. Доминик пристально смотрел на него. Тем временем, Беллами пристально смотрел в свой разум, который подкидывал не самые приличные картинки. Этот же голос мог бы просить его замедлиться или отпустить запястья, волосы, перестать вжимать в стену.
– Можно?