– Ложитесь, – Мэттью подвёл его к постели, дождался, пока Доминик устроится поудобнее, и даже поправил на нём одеяло, а затем присел рядом. – А сейчас я расскажу вам о мышке Аглайе, которая хотела стать…
– S’il vous plait, ne le font pas, ne le font pas, monsieur Bellamy, – глотая смешки, взмолился охрипшим голосом Доминик.[*]
– Aglaé était une toute petite petite souris, la plus jeune d’une famille nombreuse, – начал мистер Беллами; дети в его первой школе ужасно любили эту сказку, и он не смог бы забыть её, как бы ни старался. Доминик прикрыл глаза, улыбаясь вполне счастливо. Мэттью часто говорили, что он прекрасно говорит на всех языках, кроме своего собственного, но он этому не верил. Ничто не могло сравниться с речью коренного жителя южного побережья Франции, как никто не смог бы переплюнуть его кембриджский акцент. – Depuis sa plus tendre enfance, elle caressait un rêve extraordinaire: un jour, elle deviendrait un éléphant…[**]
Доминик даже пропустил самую смешную часть – сказки французов, в отличие от немцев, всегда были больше похожи на анекдоты. Заслышав довольное посапывание Доминика, Мэттью осторожно поднялся, договаривая шёпотом последние слова, и всё-таки прихватил пачку с собой, намереваясь отдать её Келли, которая всё ещё суетилась на кухне.
Сидя в своей лаборантской на следующий день, Мэттью доделывал ту отчётность, которую рассчитывал дописать днём ранее, но Доминик снова вмешался в его планы, от чего легче не становилось. Он чувствовал себя ужасно неудобно, а на дополнительную работу приходилось затрачивать неимоверные усилия.
Слова не шли на ум по привычке, и он решил отложить всю бумажную волокиту на пару часов; тем более, в это время мистер МакСтивен должен был перекусить после обеда, и об этом ему нужно было напомнить. Мэттью поднялся, ещё пару секунд потратил, чтобы осознать, куда и зачем он направляется, обтянул пиджак и вышел, закрывая аудиторию на ключ.
Беллами обнаружил, зайдя в аудиторию прямо посреди пары, что Доминик на ней не присутствовал, и, припомнив его расписание, мысленно похвалил его. Может, он всё-таки решился взяться за голову, а не метаться непонятно зачем туда-сюда. Причём взяться за голову в буквальном смысле.
Стивен только улыбнулся ему, поглядывая на часы. Спустя ещё пять минут, когда Мэттью устроился на своём месте на подоконнике, поглядывая в окно и игнорируя взгляды, направленные на него женской частью аудитории, мистер МакСтивен поднялся и громко сказал:
– Мне надоело диктовать. Посидите пока, за десять минут можете быть свободны. Рози, не забудь свой ежедневник, – как обычно, студенты посмеялись шутке и зашумели на приемлемом уровне, а мистер Беллами последовал за мистером МакСтивеном в его лаборантскую.
– Что у вас сегодня? – Беллами только успел зайти и сесть на свой привычный стул, когда как МакСтивен уже застёгивал чёрный прямоугольный чехол.
– Всё хорошо, или вы про еду? – улыбнулся он.
– Про еду.
– Ваши любимые шоколадные батончики, вуаля, – он с усмешкой наблюдал за перекошенным лицом своего коллеги, который ненавидел, когда с ним говорили в таком тоне. – Вы слишком много обо мне заботитесь, а о вас значит нельзя заботиться, да? Ай-яй-яй, мистер Беллами.
– Давайте свои батончики, – пробормотал себе под нос мистер Беллами.
Раньше Стивену действительно нужна была помощь. После смерти жены он, от тяжёлого потрясения, заработал себе диабет и зарёкся когда-либо садиться за руль вновь. Так как он не был по природе человеком ответственным, даже в столь почтенном уже возрасте (сорок два года), мистеру Беллами приходилось напоминать ему о перекусах и инъекциях, а за четыре года они настолько привыкли к этому, что не бывало и дня, чтобы они не пообедали вместе. Абсолютно случайная, эта дружба стала для него фактически спасением. Несмотря на свой дурной характер и исключительную невнимательность, Стивен был человеком с невероятно подвижным умом, к тому же, он был уж точно лучшим методистом, чем сам мистер Беллами, и единственным, кто вызывал в нём уважение своими интеллектуальными способностями.
– Вы ужасно рассеянны сегодня, – сказал МакСтивен, будто намекая.
– Просто утомился за последний месяц.
– Да уж, – но Стивен не обижался на его молчание, не требовал полного доверия и уважал его личное пространство, – эти королевские стандарты, ужасно преувеличенные в своей значимости. Этот университет никогда не войдёт в список величайших, сколько бы штампиков качества на него не поставили.
– Почему вы так думаете? – спросил Беллами, приглашая коллегу в один из тех долгих разговоров с кучей аргументов, которые они так любили.
Спустя полчаса их прервали. Мистер Беллами даже не сразу понял, что дело было именно к нему. Очередная стесняющаяся второкурсница, помявшись у двери, сказала, что кто-то ожидал его, чтобы поговорить. Дальше он не расслышал. Не могла она говорить более чётко, в конце концов?