Дорогой…
Я до сих пор не знаю, как обращаться к вам. Супруг? Полковник Хоуп? И то и другое — фальшивка. А Джона Хэтфилда… так я никогда не знала его. Я написала «дорогой…», желая продемонстрировать приличные манеры. Эти приличные манеры могли бы сломить мой дух: только ради этих самых приличных манер все здесь, в долине, притворяются, что только вы во всем и виноваты, я же — совершенная невинность. Это сводит меня с ума. Уж лучше бы они все бросили мне вызов и принялись в открытую злорадствовать, вроде как: «мы же тебе говорили», и покончили бы со всем этим. Но мои приличные манеры не позволят мне спровоцировать их на подобный шаг. Все здесь притворяются, будто со мной надо обращаться так, словно ничего и не случилось, когда весь мой мир перевернулся вверх ногами и рухнул в тартарары.
Но я не позволю им сломить мой дух. Я несправедлива к ним. Они не желают сломить меня — они и в самом деле очень добры ко мне, — но вы разбили мое сердце, где бы вы сейчас ни скрывались, вы все же остаетесь безнравственным человеком, порочным, вы — лгун и мошенник, который попался мне в жизни. Вы вырвали меня из света и ниспровергли в кромешную тьму, где я так и осталась, всеми покинутая, совершенно одинокая. Это ужасно, и вы знали, вы все это время знали, что раз за разом обманываете меня, вы лгали мне даже в те моменты, когда мы оставались наедине, даже тогда вы все знали. И как теперь я должна все это выносить — вы оказались хуже убийцы, вы оставили мое бренное тело без жизни, без умиротворенности, точно труп, я ненавижу вас и хочу, чтобы вас повесили. Я рада, что вас схватили, я…
Давясь рыданиями, стремясь задушить рвавшуюся наружу истерику, она взяла уже написанное письмо, как делала это уже множество раз, и сожгла его на пламени свечи, наблюдая за тем, как чернеет и заворачивается, обугливаясь, листок бумаги, пока весь он не сгорел дотла.
Морнинг пост», как и многие другие газеты, весьма оживленно освещала это дело с того самого дня, как Хэтфилда доставили в Лондон из «Брикнока, что в Уэльсе». Все эти публикации подхлестнули Колриджа, чья вторая статья вышла в конце месяца с твердым обещанием, что за нею последует и третья. Более ранние публикации, посвященные Мэри, написанные Джилреем[46], теперь продолжали выходить одна за другой и исправно продавались на улицах; места же в зале суда брались с боем. «Знаменитый соблазнитель» и «Дева Баттермира» стали главными персонажами того смерча слухов, скандалов, предметом придирок и модной темой, который буквально смел все остальное со своего пути, окончательно завладев публикой, и это совершенно очевидно грозило общественным взрывом. Тот самый народ, что еще совсем недавно стонал под бременем войны, вдруг в одночасье забыл все тяготы, стоило лишь разгореться скандалу.
