Потом они стояли на тормозной площадке, и маленький трудолюбивый паровозик, громко пыхтя, тащил состав на нижний склад. Когда стемнело настолько, что их не могли видеть с платформ, Софья расстегнула полушубок мужа, прислонилась головой к его плечу и умиротворенно вздохнула, впервые по-настоящему ощутив, что она действительно приехала в Сижму.
Стучали колеса, вздрагивала площадка под ногами, очищалось небо от облаков, и одна за другой дружно зажигались звезды. Пахло снегом и мерзлой смолистой сосной.
Софья провела горячей ладонью по колючей щеке мужа:
– Небритый… В квартире грязь… Опустился ты здесь, Генька.
– Есть малость, – виновато сказал Костромин.
На Восемнадцатом километре поезд на минуту остановился. Грузчики слезли, почти каждый из них скинул с платформы по чурбану дров и понес к поселку.
– Что это? – удивилась Софья. – В лесу – без дров?
Костромин утвердительно кивнул и, закуривая, отвернулся от жены.
– А если бы не было поезда, – спросила Софья, – они несли бы дрова с самого места работы?
– Бывает и так, – хмуро признался Костромин и развел руками. – Сплошная механизация! Трест забрал у нас всех лошадей, оставил только четырех на весь леспромхоз. А возить надо много: горючее для электростанций, дрова для столовой и бани…
– Так надо было добиться, – требовательно сказала Софья, – чтобы трест выделил для леспромхоза дополнительное… как его?.. поголовье лошадей!
Костромин снисходительно улыбнулся:
– Не будем в первый день нашей встречи говорить на производственные темы!
Софья долго молчала, слушая сухой, металлический стук колес.
– Скажи только одно, – почему-то шепотом спросила она, хотя никто не мог их слышать, – тебе трудно здесь?
– Нелегко, – также шепотом признался Костромин и прижал к губам большой палец Софьиной варежки.
Переступив порог своей квартиры, Костромин застыл у двери, повеселевшими глазами оглядел чистый пол и широкие, не по здешним окнам, ленинградские занавески. Софья принесла от Александры Романовны Андрюшку. Костромин с неуклюжей бережностью молодых отцов взял у нее сына, долго вертел его в руках и придирчиво рассматривал со всех сторон, как бы желая удостовериться, что наследника не подменили.
– Можно я его покидаю немного? – робко попросил он и принялся до потолка подкидывать Андрюшку.
Тот сначала взвизгнул, а потом вошел во вкус и заулыбался беззубым ртом так радостно, как ни разу не улыбался матери.
– Смеется, шельмец! – счастливо сказал Костромин и сел бриться.
Софья возилась у плиты, украдкой посматривая на мужа. Когда Геннадий побрился, стало видно, как сильно похудело и осунулось его лицо. Софья заметила и другую перемену: глаза его не пропускали ее взгляда внутрь, в них стояло настороженное и, как показалось Софье, виноватое выражение – словно он чего-то стыдился. «Не оттого ли, что не оправдал доверия, не сумел наладить в леспромхозе хорошую работу?» – вдруг подумала Софья.
Костромин тоже испытующе посматривал на жену, стараясь определить, как ей нравится на новом месте и не жалеет ли она, что приехала к нему, променяла родной Ленинград на чужую глухую Сижму. Дрова были сырые, горели плохо, и Софья поминутно открывала дверцу, перекладывала поленья, плескала в топку керосин. Она показалась вдруг Костромину очень городской, не приспособленной к жизни в лесу. «Тяжело ей будет здесь», – подумал он, а вслух спросил:
– Ты не будешь скучать? Здесь нет ни театра, ни концертов…
– Не беспокойся, я найду себе занятие, – ответила Софья. Она хотела добавить: «Лишь бы у тебя на работе все было хорошо!» – но решила пока ничем не выдавать своей тревоги, надеясь, что Геннадий сам, по примеру прошлых лет, все расскажет ей.
«Я о нем забочусь, а он обо мне!» – с чувством признательной нежности подумала Софья, и хотя сырые дрова начинали уже приводить ее в отчаяние, она, скрывая это от мужа, молодцевато пнула ногой высунувшееся из топки полено и сказала задорно:
– Ну вы, миленькие, горите у меня, не капризничайте!
Потом они вместе купали сына. Андрюшка в руках отца не плакал, не барахтался, а вел себя степенно, словно понимал, что с мужчинами надо держаться по-мужски: гордо и терпеливо. Софья переводила глаза с сына на Геннадия, искала и находила все новые и новые черты сходства между ними.
Они не говорили слов любви, но в их взглядах и даже в самых обычных словах, которыми они обменивались, сквозила та взаимная радость узнавания, какая бывает при встрече любящих, успевших за время разлуки немного отвыкнуть друг от друга. Особенно чутка к этой радости молодая любовь, еще не обросшая бытом и не перешедшая в привычку.
Костромин менялся на глазах у Софьи: настороженно-замкнутое выражение постепенно сходило с его лица, он становился общительней и как бы оттаивал. На него вдруг напал хозяйственный зуд. Он смастерил абажур, чтобы сильный свет не беспокоил по ночам Андрюшку, набил в шкафу дополнительных гвоздей для Софьиных платьев и вызвался приспособить к люльке, взятой у Чеусовых, какую-то самодельную рукоятку с тормозом, чтобы Софья могла по ночам качать люльку, не вставая с постели.
