Старичок пробыл в Сижме ровно три дня, но за это время успел обойти все поточные линии, облазил все штабели древесины на нижнем складе, наведывался в депо и ремонтную мастерскую, целую ночь просидел рядом с диспетчером, наблюдая, как тот руководит движением поездов. Его видели даже на старых лесосеках, где валка леса проводилась еще летом: он ковырял там палочкой снег, искал и находил несожженные порубочные остатки. Уполномоченный ничему не удивлялся, не возмущался, а только доставал маленький блокнотик и тоненьким карандашиком делал короткую, как воробьиное чириканье, запись.
Случилось так, что Костромин вместе со старичком приехал на Седьмой километр и не мог удержаться от смеха, когда увидел, что уполномоченный главка первым делом осмотрел уборные лесопункта.
– А вы, молодой человек, между прочим, зря смеетесь, – наставительно сказал старичок. – Если в уборной чисто, так можно и на производстве найти порядок. А уж коль скоро в уборной грязь, я вам голову даю на отсечение, что отыщу неполадки и в работе. Барометр-с!
Перед отъездом из леспромхоза старичок попросил Костромина подписать «актик». «Актик» был уже отпечатан на машинке, хотя в Сижме была только одна пишущая машинка и все знали, что секретарша директора командированным ничего не печатает. На добрых десяти страницах была досконально описана вся работа леспромхоза и каждый факт снабжен примечанием: чья вина, кто недосмотрел. Костромин узнал о своем леспромхозе многое такое, о чем даже и не подозревал, понял, что старичок на своем веку обследовал уйму предприятий, и без споров подписал «актик».
– Эх, молодо-зелено! Вы бы хотя в примечании оговорили, с чем не согласны, – доброжелательно посоветовал старичок, дал Костромину свой адрес и просил, когда тот будет в Москве, запросто заходить к нему в гости.
Второй уполномоченный вывел Костромина из себя. По классификации Чеусова, уполномоченный этот принадлежал к категории буйных. Фамилия его была Усатов, и под стать фамилии он носил длинные пышные усы. Придирчивость и шумно-показная деятельность Усатова навели Костромина на мысль, что у того на основной работе были крупные неприятности и он надеется в Сижме загладить вину и выслужиться.
Сначала Усатов навалился на Чеусова. Оробевший Роман Иванович удрал от уполномоченного на самую дальнюю поточную линию. Тогда Усатов поднял на ноги весь производственный отдел и всю бухгалтерию, заставил писать для него сводки и составлять таблицы. Пока перепуганная бухгалтерия совместно с производственным отделом, который еще пытался храбриться, забросив все свои текущие дела, корпели над его заданием, Усатов стал охотиться за главным инженером леспромхоза и поймал Костромина на станции.
– Немедленно напишите объяснительную записку по поводу простоя тракторов, – приказал Усатов.
– Сейчас я поеду в лес, – спокойно сказал Костромин. – Вечером вернусь, напишу.
Он пошел было к мотовозу, но Усатов остановил инженера:
– Напишите немедленно – иначе…
– Что иначе? – заинтересованно спросил Костромин, оборачиваясь.
– Член партии? С какого года?
– С сорок первого, а что?
– Рановато!.. Рановато загордились, товарищ инженер!
Костромин прикинул, не загордился ли он на самом деле, и, решив, что нет, еще не загордился, с большим удовольствием сказал:
– Идите вы к черту! Вы мне работать мешаете! – И решительно зашагал к мотовозу.
Костромин не любил писать письма и, кроме как от Софьи, редко от кого их получал. Поэтому, когда рассыльный Никита сообщил ему, что у секретарши лежит для него письмо, он даже встревожился. Только вчера была открытка от Софьи. Уж не стряслось ли что-нибудь с Андрюшкой? Но оказалось, письмо было не от Софьи. Почерк на конверте крупный, незнакомый, на пятачке почтового штемпеля – Пятигорск. Кто мог писать ему из Пятигорска? Как будто никого не было у него в Пятигорске…
Уж не подает ли голос кто-нибудь из фронтовых дружков, не напоминает ли о какой-нибудь переправе, бомбежке, атаке, которой сегодня минуло пять-восемь лет и которую Костромин давно уже забыл, а дружок почему-либо помнит?
В таких письмах всегда пишут о встречах с однополчанами. Что-нибудь говорит Костромину фамилия Петренко? Это тот самый чернявый Петренко, которого на курсах младших лейтенантов называли Петренко-вторым, потому что был еще Петренко-первый, белобрысый. Так вот, автор письма недавно встретил Петренко-второго, тот уже работает начальником цеха на уральском заводе и сильно растолстел, но не зазнался – сам напомнил, как они в три ложки хлебали гороховый концентрат из одного котелка… А Танюша из санбата, которой Костромин одно время, кажется, не на шутку увлекался («Между нами: я – тоже, но об этом моей благоверной ни гугу»), успела уже окончить медицинский институт, работает врачом в поликлинике, недавно вышла замуж и говорит, что первого сына обязательно назовет Геннадием. «Вот оно, брат, какие дела, а казалось – все шуточки…»
