Получалось как-то так, что Софья вообще редко видела мужа в эту неделю. Утром он уходил на работу рано, когда она еще спала, днем забегал домой обедать, самое большее на полчаса и то лишь в те дни, когда не уезжал на участки, а вечером Софья часто ложилась спать, так и не дождавшись его прихода. Она стала подозревать, что Геннадий понимает, чего она от него ждет, но нарочно старается реже оставаться с ней наедине, избегая почему-то откровенного разговора.
Уверенность Софьи, что у мужа после ее приезда все наладится, начала ослабевать. День проходил за днем, и она все чаще стала замечать в глазах у Геннадия знакомое уже ей виноватое и жалкое выражение, которое так сильно поразило ее при первой встрече и которое, как она думала, ей удалось на веки вечные изгнать из его глаз.
Рукоятка с тормозом, прикрепленная к люльке, действовала все так же безотказно, и, дотрагиваясь до нее, Софья всегда вспоминала тот вечер, когда Геннадий самоотверженно выстругивал эту палку: купание Андрюшки, захваленные оладьи и свои горделивые мысли о том, как она в скором времени станет незаменимой помощницей мужа. Ей было жаль сейчас своих тогдашних хороших мыслей и того победоносного ощущения жизни как горной дороги, успешно преодолеваемой ею с Геннадием. А теперь Софья трезво думала, что несколько поторопилась в тот вечер с выводами. Ей вспомнилась милая девочка Александра Романовна, с ее любовью искать целое по части. Нет, в жизни, оказывается, совсем не так-то легко находить целое по части…
Это было первое серьезное затруднение за все время ее замужества. Раньше Софья в глубине души гордилась своей способностью предвидеть всякие случайности, но сейчас вынуждена была себе признаться, что такой случайности она никогда и выдумать не могла. После отъезда мужа из Ленинграда она иногда задумывалась над возможными осложнениями в своей жизни и не очень серьезно, а так, в порядке теоретически допустимых вариантов, предполагала, что между нею и Геннадием может стать какая-нибудь женщина – этакая краснощекая северянка, противостоять чарам которой у Геннадия не хватит силы. Но даже тогда Софье было абсолютно ясно, что` ей надо делать: она спокойно пожелала бы легкомысленному Геннадию счастья в его новой любви, а сама занялась бы своими школьниками, попросив на прощание не писать ей и не беспокоиться о воспитании Андрюшки. А что делать теперь, когда противник, вклинившийся между нею и Геннадием, был Софье совершенно неясен, она решительно не знала и выжидала первого, все разъясняющего шага мужа, а он не спешил делать его.
Говорить со Степанидой Макаровной или еще с кем-нибудь из посторонних людей Софье не хотелось. Ей казалось: все удивятся, почему Геннадий сам ничего не рассказывает своей жене, и еще подумают невесть что об их отношениях.
А внешне дни ее текли вполне благополучно и размеренно. Она нянчила Андрюшку, готовила обеды, которые всегда нравились Геннадию, ходила в магазин. Некоторые домохозяйки уже здоровались с ней на улице, а молодцеватый, с лихими казацкими усами продавец магазина уже называл ее по имени-отчеству и все норовил, вопреки явному нежеланию Софьи, отпустить ей товар вне очереди. К ней уже все привыкли, считали своей, сижемской, а у Софьи было такое чувство, что она здесь чужая и другие только по слепоте этого не видят.
В те редкие минуты, когда Софья встречалась все-таки с мужем, они, конечно, не молчали, а разговаривали. И тут как-то само собой у них установился определенный режим в разговоре, разграничение тем на допустимые и запретные. Хотел этого Костромин или нет, но все его мысли и интересы так сильно были поглощены работой, что он то и дело невольно сбивался с допустимых вопросов на запретные и упоминал о своей работе. И каждый раз, спохватившись, он сейчас же сворачивал в сторону от этой опасной для разговора области.
В Ленинграде у них вошло в привычку каждый вечер рассказывать друг другу о всех событиях минувшего дня. Софья всегда была в курсе институтских дел мужа, а Костромин знал фамилии всех отличников в ее классе. Эти ежевечерние беседы назывались у них «семейными консультациями». Софья пыталась и здесь, в Сижме, возобновить «консультации», но из этого ничего не вышло. Ее новости стали скуднее: Андрюшка, магазин, кухня; а Костромин отделывался общими фразами и явно спешил поскорее закончить нежелательную ему беседу.
Как-то раз в конце недели Костромин пришел домой раньше обычного.
– Получка! – громким и неестественно веселым голосом объявил он, вытащил из кармана пухлую пачку денег и с шутливым поклоном протянул их Софье. – Хозяйке на наряды, детишке на молочишко!
– Ты себе больше возьми, – сказала Софья, она видела, что для себя Геннадий отделил совсем тоненькую пачку денег. – Тебе ведь часто приходится обедать на участках, и потом – папиросы…
– Хватит, на все хватит! – заверил ее Костромин.
