Вспоминая последнюю борьбу с пургой и бескорыстный порыв рабочих, Роман Иванович с горечью думал: а не заслуживают ли эти люди лучшего директора, чем он?
По вечерам к Чеусову часто приходили Мезенцев, плановик-экономист и другие работники леспромхоза, недовольные новым руководством. Они рассказывали Роману Ивановичу о последних мероприятиях «выскочки» Костромина, и первое время Чеусов радовался их посещениям. Но очень скоро эти визиты стали в тягость директору. Во-первых, потому, что как гости ни хитрили, а правды скрыть было нельзя: без Чеусова леспромхоз стал работать лучше. Во-вторых, Мезенцев и другие уважаемые Романом Ивановичем работники почему-то перестали ходить, а плановику директор давно знал цену, держал его в леспромхозе только за изворотливость, и его посещения лишний раз убеждали Чеусова в том, что он в самом деле рутинер и за него обеими руками держатся люди, которых он, в сущности, и не любит, и не уважает.
Иногда заходил Следников, справлялся о здоровье, пытался развлечь Романа Ивановича разговорами о посторонних вещах, и Чеусов никак не мог понять, приходит ли замполит по доброй воле или по долгу службы проявляет чуткое отношение к больному директору. В последнее свое посещение Следников рассказал об отчете Костромина на бюро райкома.
– Обо мне не упоминали на бюро? – с надеждой в голосе спросил Чеусов.
– Вскользь, – ответил замполит и стал прощаться.
Сначала директор обрадовался, что его не ругали на бюро райкома, но потом подумал, что это к худшему: его уже не считают человеком, способным нести ответственность за свою работу. Упоминают о нем вскользь, будто его уже нет в Сижме, – живым хоронят!
Роман Иванович не спал всю ночь, ворочался на кровати, вздыхал. Уже под утро Степанида Макаровна, хорошо понимавшая, что происходит с мужем, сказала:
– Знаешь, Рома, в последние дни я начинаю думать: лучше не работать тебе больше в Сижме…
Из соседней комнаты пришла Александра Романовна, как равная приняла участие в семейном совете Чеусовых.
– Увольняйся сам, пока не поздно, – советовала Степанида Макаровна. – Лучше уволиться самому, чем ждать, пока тебя снимут. Уедем отсюда, свет клином на Сижме не сошелся!
– Уедем, папа, – просила Александра Романовна. – Мне уже мальчишки в школе говорят: «Вот выздоровеет твой отец, и опять Сижма в прорыве будет».
– Не медли, – настаивала жена. – Завтра из города на самолете возвращается после операции счетовод, отсюда пассажиров никого нет, садись на самолет и лети. В тресте обо всем переговоришь – такие дела лучше лично устраивать.
– Лети, переговори, – как эхо повторила Александра Романовна и поправила одеяло на кровати.
Эта ласковая забота дочери окончательно доконала Романа Ивановича.
– Полечу… переговорю… уедем… – выдавил он из себя, тяжело засопел и отвернулся к стене.
На другой день Чеусов, не сказав ни слова заместителям, на самолете вылетел в город. А к вечеру того же дня управляющий трестом телефонограммой вызвал к себе Настырного. По Сижме поползли слухи и слушки.
В Сижму Чеусов вернулся вечером на третий день, на попутной автомашине.
– Ну как? – в один голос спросили его жена и дочь.
– Собирайте вещи… Костромин дома?
– В конторе, – ответила всезнающая Александра Романовна.
В этот вечер инженер наконец-то собрался дописать давно начатое письмо в институт. Он запечатывал конверт, когда в кабинет вошел Чеусов. Это была их первая встреча после разговора у люльки со спящим Андрюшкой, когда Роман Иванович обозвал Костромина «теоретиком» и советовал ему поступать на работу в научно-исследовательский институт.
– Вот и снова свиделись! – сказал Чеусов, отмечая про себя, что инженер, начавший было после приезда жены нагуливать щеки, снова похудел: видно, новаторство даром не дается. – Извините, Геннадий Петрович, если что не так говорил в последний раз… Пришел вот попрощаться, да и должок за вами имеется.
– Какой должок? – удивился Костромин.
– А помните, выпить со мной обещались?
– Что ж, я готов! – храбро сказал инженер.
Они пошли к Чеусову. Степанида Макаровна быстро накрыла на стол.
– Может, и Софью Алексеевну кликнуть? – спросила она, радуясь, что муж помирился с Костроминым.
– Не надо, – ответил Чеусов. – Разговор у нас будет сугубо мужской.
Степанида Макаровна понимающе закивала головой, вышла из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь. Выпили по рюмке. Роман Иванович с решительным видом отодвинул графин с водкой на дальний край стола, словно тот чем-то мешал ему. Костромин понял, что совсем не для выпивки пригласил его Чеусов к себе.
Роман Иванович поддел вилкой соленый рыжик. Внезапно подобревшими глазами в упор посмотрел на него, сказал сдавленным голосом:
– Вот и вышибли Чеусова из Сижмы! – и проглотил рыжик.
– Из треста сообщили, что вы увольняетесь по собственному желанию, – осторожно заметил Костромин.
