27 июля. Наконец вчера вопрос решился. Сегодня с утра за нами приходит машина, которая едет в нужное нам место и может нас захватить. Грузимся, едем. Попутчик наш едет туда же, что и мы, передать продукты Доре. Он здесь сидел, отбывал срок, потом работал. Как нам сказали в Сеймчане, все лагеря и тюрьмы ликвидированы в 57-м году, и теперь даже арест на 15 суток связан с перелётом в Хабаровск. А Дора, тоже отбывала здесь срок, и по сей день остаётся жить в бывшем посёлке. Посёлок находится примерно в 40 км от Сеймчана на реке Сеймчан. Рядом с посёлком в горном распадке – рудник им. Чапаева, и почти вплотную к нему – рудник им. Лазо. Здесь на горных склонах прямо на поверхности лежало олово. На реке была обогатительная фабрика. Олово кончилось, заключённых освободили. Большой лагерный посёлок опустел. Остались разрушающиеся пустые дома и вышки. "Мысли их охраняет по углам автомат…"
– Эх, много вы костей там увидите, человеческих, и черепа.
– А разве не закопали?
– Да земля-то мёрзлая. Слегка закидали и ладно. А сейчас, со временем, оголяется.
Молодой лиственничный лес растёт на большущей территории пустоты. Молодые деревца уже почти совсем закрыли вышки, охраняющие посёлок со сложным устройством, в котором мы разобрались позднее с помощью Доры, сами мы не смогли бы это понять. Теперь всё пусто. Только река кристальной чистоты бормочет у моста и под скалами – вспоминает ли, предостерегает ли, плачет? Живёт здесь Дора, да ещё два старика. Как и чем живут?
Дора мне обрадовалась: давно женщин не видела.
– Почему осталась? – спросила я её.
– А куда мне ехать и на что?
И Дора поведала мне свою судьбу. Она родом из Питера (Коренные жители так называют Ленинград, вопреки всем указам). В самом начале войны, когда она, 18-летняя девчонка, стояла в безнадёжной очереди за 100-грамовым пайком хлеба, и в голове также мутило, как и в животе, она не выдержала и проворчала: "Вот, не успела война начаться, а есть уже нечего. Что же дальше?" Домой она уже не пришла. Несколько последних лагерных лет провела здесь. Когда освободили – растерялась. Все родственники, которых она знала, погибли в блокаду, а их спасшиеся и выросшие дети её не знают. Денег на дорогу нет, специальности в 33 года – никакой, жилья в Ленинграде не сохранилось, никто не ждёт. Так и застряла здесь, не зная куда ехать, страшась жизни на воле, которую, в общем, не знала. А тут местное начальство стало сюда на охоту ездить. Она им то бельё постирает, то еду сварит. "Хозяйка охотничьего домика". Она его содержит в порядке, а те, кто приезжает сюда охотиться, присылают ей продукты, одежду, бельё. Присылают рабочих заготовить на зиму дрова, отремонтировать дом. Так и живёт.
Она спросила, была ли я в её родном Питере, какой он сейчас? А когда я сказала, что была там только что, я для неё стала близким человеком. Каждую свободную минутку мы встречались, и она расспрашивала, а я рассказывала. Как хорошо, что могу порадовать её описанием улиц, площадей, парков, музеев и жизни любимого и недостижимого для неё города. Она старалась приготовить что-то вкусненькое для меня. То это был хариус, запечённый в тесте, то голубичный джем, то наливка из дикой чёрной и красной смородины, то настойка из кедровых орехов с закуской из запечённых грибов, то жареной олениной. Она не хотела общаться с ребятами, зазывала меня к себе, увидев, что я не занята.
Мы расположились в одном из сохранившихся домов во внешнем кольце посёлка. Всего здесь было 3 кольца. Внешнее кольцо отделено от тайги одним рядом колючей проволоки, в нём располагались вышки, с которых хорошо проглядывались окрестности и внутренняя зона. Во внешнем кольце жила охрана, обслуживающий персонал и квалифицированные специалисты из заключённых. Второе кольцо было внутри внешнего, отделялось от него высоким рядом колючей проволоки. Здесь стояли бараки. От этого кольца остались только опоры с болтающимися клочьями проволоки, да остатки каменных кладок печей. Бараки давно сожгли. Но была ещё третья, внутренняя зона. Она также отделялась от второй зоны колючей проволокой, от которой тоже остались лишь клочья. Внутри неё мы увидели нечто, напоминающее собачьи конуры, построенные из камня и заглублённые в мерзлотную землю сантиметров на 20 – 30. Мы в недоумении осматривали их, пытаясь угадать назначение. Если для собак, то они околеют на вечной мерзлоте, да и охраняют, обычно, с внешней стороны, тогда зачем?
Тихо сзади подошла Дора. Она посмотрела на нас долгим, печальным взглядом.
– Здесь всё сохранилось, как было. Это карцеры, для людей, которые чем-то провинились по мнению лагерного начальства.
– тихо прошептала она.
Мы решили, что не поняли её. Она повторила. Мы окаменели.
Я встаю на колени, кладу руку на "пол". Долго стою так, и ребята вокруг меня. Потом Герман подходит, поднимает меня за плечи:
– Замёзнешь, Ланочка, пойдём,
– и подносит к губам мою руку, согревает её своим дыханием.
Мы поплелись в дом. До сих пор это воспоминание порождает ужас и скорбь в душе. Мы прикоснулись к тем, кто был ТАМ.
