Люди Кларк нападают на деревню, и в Полис привозят пленницу, и Лекса понимает, что раньше не задумываясь велела бы убить ее, а теперь она не может, не может сделать этого, потому что она обещала, потому что Кларк смотрит на нее, и в ее глазах уже не просьба, а почти приказ. И Лекса выполняет этот приказ.
Она велит собрать армии и заблокировать людей Кларк, чтобы они больше не смогли причинить никому вреда. Но этого недостаточно, и она понимает, что ей всегда будет недостаточно, что бы она ни сделала, как бы ни решила, — ей всегда будет недостаточно.
И всегда будет черта, разделяющая их, черта, с одной стороны которой — ее люди, а с другой — люди Кларк, и эти люди слишком разные, слишком не похожие друг на друга, и они никогда не смогут жить в мире.
Кларк приходит, чтобы попрощаться, и просит прощения, но Лекса знает: прощения просить не за что. За свои решения командующая отвечает сама, так? Но если так, то почему так больно внутри, и почему по щекам катятся непрошенные слезы, а из горла рвется отчаянное, то, чему никогда не суждено выйти наружу, то, что обречено быть похороненным под обломками разбитого сердца: «Не оставляй меня».
«Может быть, однажды мы ничего не будем должны нашим людям»
«Надеюсь»
Они держат друг друга за руки, и Кларк притягивает ее к себе, и целует, и Лекса понимает вдруг, что все ее «невозможно» и «никогда» — это лишь миф, химера, оправдание, придуманное ею самой, не имеющее ничего общего с реальностью. Она чувствует руки Кларк на своем теле, и язык, ласкающий губы, и садится на постель, и смотрит в глаза, и видит в них то, чего не хотела замечать раньше, то, чего, оказывается, боялась даже больше, чем собственных чувств. Она видит любовь.
Счастье — огромное, великое счастье — наполняет ее полностью, до краев, и она знает, что так хорошо не будет уже никогда, потому что такие мгновения бывают только один раз, и остаются в вечности, остаются в памяти, остаются навсегда.
Она идет по коридору, и на губах ее плещется «не уходи». Она знает, что это невозможно, знает, что Кларк не сможет остаться, но знает и другое: она не простит себе, если не попросит.
Что-то взрывается в ее животе ужасающей болью, и она смотрит вниз, и видит, как черная кровь стекает вниз по одежде, и Кларк с перекошенным от страха лицом хватает ее за плечи, и Титус роняет пистолет из ослабевшей руки.
Она знает, что скоро умрет, но думает только о том, что успела сделать главное: успела сделать все для того, чтобы защитить Кларк, все для того, чтобы она осталась жива. Она чувствует слезы, капающие на ее лицо, и видит наполненные болью глаза, но губы ее раздвигаются в улыбке, потому что «я не хочу другую командующую, я хочу тебя», потому что «я не позволю тебе умереть», потому что «прошу тебя, не уходи, пожалуйста».
— Лекса… Господи боже мой, Лекса…
Горячие ладони обожгли прикосновением ее щеки, и Алисия задрожала всем телом, возвращаясь в реальность, в эту реальность, в которой Элайза плакала навзрыд, прижимаясь к ней, целуя ее лоб, подбородок, сжимая в ладонях ее лицо.
— Лекса…
Две жизни безумным потоком смешивались в одну, и было отчаянно трудно отличить, какая из них уже закончилась, а какая еще нет, но Алисия знала одно: губы, целующие ее лицо, и руки, опустившиеся ей на плечи, и запах — запах клубники и холодной воды — все это было реальным, все это было прямо сейчас, и этого было достаточно.
— Ты жива, — шептала Элайза снова и снова. — Ты жива. Ты вернулась. Ты жива.
Алисия с усилием оторвала от себя ее руки, и притянула ближе, и обняла трясущееся тело, и прижалась щекой к мокрой щеке.
— Кларк, — выдохнула она. — Я здесь. Все хорошо. Я здесь.
Ей нужно было еще несколько минут на то, чтобы прийти в себя, на то, чтобы внутри окончательно уложилось увиденное, услышанное, почувствованное. Но Элайза, похоже, думала иначе: она всхлипнула, отодвинулась и резкими, рваными движениями принялась стягивать с Алисии одежду.
— Что? Кларк, что ты делаешь? Подожди.
Она была похожа на сумасшедшую: раскрасневшаяся, заплаканная, но с такой силой, таким упрямством в глазах, что становилось немного страшно. Алисия перехватила ее руки, уже успевшие оторвать несколько пуговиц на рубашке, и крепко сжала, заставляя остановиться. Элайза замотала головой и попыталась вырваться.
— Нет, — как в бреду шептала она. — Нет. Сейчас. Прямо сейчас.
И тогда Алисия опрокинула ее на спину, и легла сверху, накрыв собственным телом, и прижала к дивану, не давая пошевелиться.
— Кларк, — тихо сказала она, чувствуя, как извивается под ней Элайза. — Я никуда не уйду, слышишь? Я здесь, я жива. Просто… Подожди, ладно?
В голубых глазах мелькнуло понимание. Элайза моргнула, будто принимая эту просьбу, и перестала вырываться. Алисия опустила голову на ее плечо и наконец позволила собственным слезам вырваться наружу.
***
