Алисия тяжело дышит, она знает, что не сумеет сделать это с каждым, но знает и то, что заберет с собой так много, как только сможет забрать. Мертвые ногти царапают ее плечо сквозь ткань, и она ногой бьет в живот, а локтем — в челюсть, и снова накидывает ремень на шею, и еще одна голова летит к ногам Офелии.
Ее лицо покрывается кровью и гнилью, и некогда вытереться рукавом, и глаза застилает пот, за которым все расплывается, делается нечетким. И ее снова окружают — пятеро или шестеро, и она отталкивает одного, но другой впивается пальцами в ее горло, и совсем рядом слышится клацанье зубов, и выхода нет, никакого выхода нет, и только воспоминание, одно воспоминание все еще придает силы.
Но вдруг что-то происходит. Алисия слышит истошный крик, человеческий крик, грозный, полный какого-то яростного огня.
— Morituri te salutant!
— Vivat Commander!
— In hoc signo vinces!
Один за другим люди прыгали с трибун и бросались в центр стадиона. Спарк, лидер клана огня, крошил мертвых кулаком, пробивая их черепа. Лайнус, бывший когда-то послом, открывал клетки с живыми. Еще двое схватили мертвеца за руки и разорвали на части.
Многоголосый рев поглотил собой все вокруг, и через несколько минут на стадионе больше не осталось мертвых. Алисия наклонилась, подняла последнюю голову и, размахнувшись, бросила ее в сторону Офелии. Остальные люди — покрытые кровью и потом, одетые в черную и белую форму, зажимающие ладонями царапины и скалящие зубы, встали за ее спиной угрожающим клином.
Их было не так уж много: на трибунах осталось сидеть куда больше, но то, что они были, то, что по правое плечо встал огромный и злобный Спарк, то, что у левого плеча застыл бледный и усталый Финн, — все это дало силы крикнуть во всю мощь накопившейся внутри ярости:
— Ты этого хотела, Офелия из морских людей? Со мной или без меня новый мир будет отстроен! И ты не сможешь этому помешать!
Cекунду они смотрели друг другу в глаза, а потом Офелия подняла руку, и Алисию с ее людьми окружили солдаты. Много, очень много солдат, и каждый — с автоматом или винтовкой, и каждый — готовый стрелять.
— Это еще не конец, любимая, — одними губами, беззвучно произнесла Офелия, но Алисия поняла. — Это еще не конец.
Под прицелом оружия их вывели со стадиона и бросили в подвал, разделив на три группы. Когда металлическая дверь захлопнулась, Алисия устало опустилась на холодный пол. Рядом с ней сел Финн.
— Она жива? — спросил он тихо, и Алисия не сразу поняла, о ком речь. — Принцесса жива?
— Да.
Он улыбнулся и прикрыл глаза.
— Слава богу. Пока она жива, я буду продолжать надеяться.
— Надеяться на что? — спросила Алисия, уже понимая, что не захочет услышать ответ.
— На то, что мы снова будем вместе. Пусть даже в этом, окончательно сошедшем с ума, мире.
***
Беллами возвращался в лагерь с тяжелым сердцем. Ему отчаянно не понравилось то, что морская львица устроила на стадионе, но что он мог сделать? Стоящий рядом с ним на трибуне отец хранил молчание, и Беллами надеялся, что ему тоже все это не слишком нравится, а потом отец сказал:
— Эта девчонка заслужила смерть.
И надежда исчезла.
Когда командующую и всех, кто выскочил ей на помощь, заперли в подвалах, Беллами велели вернуться в лагерь небесных. Он не стал спорить: там, среди своих солдат, он чувствовал себя спокойнее и увереннее, чем рядом с отцом.
Рядом с отцом, который однажды предал собственную дочь.
— Что ты сделала? Господи, Октавия, что ты наделала?
Он не мог пошевелиться. Заставлял себя изо всех сил, но не мог. Стоял на пороге комнаты и смотрел на кровать, где над мертвым — он видел это совершенно точно — телом его матери склонилась его сестра.
Октавия плакала. Беззвучно, ни единого звука не доносилось из ее искривленного от горя рта, но по щекам неудержимым потоком лились слезы.
— Господи, что ты наделала?
Он пошевелил рукой, затем ногой и наконец обрел способность двигаться. Медленно, как будто это могло что-то исправить, подошел к кровати и посмотрел на лицо матери. Очень спокойное и очень красивое лицо.
— Она больше не могла терпеть эту боль, — прошептала Октавия сквозь слезы. — Она попросила меня, и я не смогла ей отказать.
Теперь они плакали оба. Стояли по обе стороны от кровати и рыдали, глядя на ту, которая всю жизнь дарила им только любовь, только поддержку, и даже когда перестала вставать с кровати, даже когда обезболивающие практически перестали помогать, всегда находила силы улыбнуться, всегда находила силы пошутить и ободрить.
— Беллами, какого черта ты мешаешь матери отдыхать?
Отец вошел в комнату, и все кругом замерло снова. Беллами инстинктивно шагнул к Октавии, закрывая ее своим телом.
— Что?..
Он проследил за взглядом отца и словно его глазами увидел мертвое лицо матери, и использованный шприц, и пустую ампулу от лекарства, лежащую на тумбочке.
Потом отец страшно избил Октавию. Наверное, его горе было слишком сильным, сильнее чем у них, но Беллами, закрывая собой сестру, впервые в жизни этому не поверил. Он подумал, что отец оплакивал не жену, а потерю контроля, и все дальнейшее только подтвердило эту теорию.
— Открыть ворота!
